Reform.news працягвае спецпраект «Плэйліст экстрэміста: права на гучанне ў Беларусі» гісторыяй кінарэжысёра і сцэнарыста Андрэя Кашперскага.
Суаўтар «ЧынЧынЧэнэл», адзін з шоуранераў «белсатаўскага» серыяла-антыўтопіі «Працэсы» — самых значных сатырычных праектаў апошняга дзесяцігоддзя — Андрэй за сваю працу не толькі «трапіў» у «экстрэмісцкае фарміраванне», але і быў аб’яўлены ў вышук у Расіі.
Нядаўна новы праект Андрэя Кашперскага здабыў падтрымку Польскага кінаінстытута — і гэтым разам каманда замахнулася на поўнаметражны хорар, натхнёны беларускім заканадаўствам. Карціна называецца «Суд мёртвых» і адштурхоўваецца акурат ад беларускага закона, які дазваляе судзіць мёртвых.
Распыталі аднаго з найяскравейшых беларускіх кінематаграфістаў пра нараджэнне «ЧынЧынЧэнэл», «Працэсаў», экстрэмізм, хорары і адныя з самых страшных уцёкаў у жыцці.
Как родился «ЧинЧинЧенэл»
– Андрей, насколько мне известно, персонажи Сергей Николаевич и Николай Сергеевич были придуманы еще до 2020 года. Это правда?
– Думаю, что годом рождения персонажей можно считать год 2016-й. У Дмитрия Есеневича и Миши Зуя, актеров-купаловцев, которые играют Николая Сергеевича и Сергея Николаевича, был такой знаменитый диванчик в Купаловском театре, где умирали все мечты. Так вот там Дима и Миша придумали известных теперь героев, с которыми могли бы выступать и на капустниках, корпоративах, а также в дальнейшем делать видеоконтент. По плану все идеи должен был вскоре уничтожить тот диван. Но этого не случилось.
– Как ты с ними познакомился?
– Через группу Zui. Я услышал их музыку и захотел сделать для этой замечательной группы клип, так она меня поразила. Связался с Еленой Зуй-Войтеховской, и она предложила познакомиться с Мишей. Кто такой Миша? Что это за человек? Но когда мы встретились, мне стало все понятно. Миша оказался не только автором группы Zui, но и участником «Детидетей» – другой группы, которую я хорошо знал. И в первую нашу встречу мы обнаружили, что нас многое связывает: Чарли Кауфман, Спайк Джонз, Афоня, и да, решили сделать клип на Zui.
– Сделали?
– Нет. Год промучались, но к варианту, который бы всех устраивал, не пришли (улыбается). Потом я предложил Мише писать вместе сценарии для других проектов, а потом Миша как-то и спросил: «А может, у тебя есть знакомый оператор, который мог бы нам помочь? Хотим снять ролик с образами чиновников». На что я ответил: «Я же режиссер! И оператор! Я могу!». Через неделю был снят первый ролик на очень старую VHS-камеру, и так началось наше сотрудничество. Мы назвали проект «ЧинЧин», что значит «Чиновник и Чиновник». И вот сейчас, спустя столько лет, он живет своей жизнью в самых разных форматах и соцсетях. Подытоживая, скажу, что «ЧинЧинЧенэл» родился в 2020 году, а сами персонажи где-то на четыре года раньше.
«Будет сейчас как в этом вашем сериале «Процессы»
– Интересно, что «ЧинЧины» выстрелили именно в 2020-м. Клип с Еленой ЖелудOk «Шчучыншчына» собрал миллионные просмотры, фильм-концерт «ЧынЧыны ў краіне цудаў» очень точно тогда попал в настроения людей. Почему «ЧинЧины» выстрелили, на твой взгляд, именно тогда? Сработало время? Или беларусы давно хотели так шутить, но не получалось?
– Если честно, я даже не хотел бы анализировать это. Несомненно — сработало время и место. 2020-й год стал почвой для того, чтобы показать, что беларусы нужны беларусам, что беларусской культуре нужна новая кровь. И нам повезло попасть в эту волну.
Но давайте на минуточку отметим, что Миша Зуй и Дмитрий Есеневич — талантливые и харизматичные актеры. Лена Зуй-Войтеховская в образе Елены ЖелудOk многим попала в самое сердечко. Нелла Агренич, которая играла секретаршу Тонечку… — вся команда — это прекрасные артисты. Это очень важно.
Также мне кажется, что и эстетика наших выпусков была свежей. Меня тогда занимала эстетика искусственности мира, который создают разные люди. И ведь государство в Беларуси создает себе особый вид искусственности, который интересно изучать.
Я имел нескольких знакомых с БТ, и всегда любопытно было наблюдать, какой мир они создают в своих репортажах, как это не связано с тем, чем живут настоящие люди. И мне хотелось изучить эту искусственность — через пародию, гротеск. То, что мы тогда нашли эту эстетику — меня очень радовало. И это попадание, думаю, оценил и зритель.
– Сталкивались ли вы с угрозами в ваш адрес, когда работали в Беларуси? Сергей Николаевич и Николай Сергеевич ведь шутили хлестко, могло кому-то и не понравиться.
– Угроз не было. Причем Дима с Мишей могут рассказать много историй, как к ним в 2020 году подходили реальные чиновники и благодарили их за творчество. Ребята шутят гротескно, «толсто», как говорится, но вот именно так все и происходит в министерствах. Мне кажется, что люди из органов, чиновники нас заметили, потому мы точно «попадаем» в их пространство.
Существует знаменитая в узких кругах история от Димы Есеневича, которого задержали в Беларуси, когда он еще там жил. Не могли его определить никак, в какую тюрьму направить, и пошутили: «Будет сейчас как в этом вашем сериале «Процессы», отвезем тебя домой».
Дима в «Процессах» не снимался, но в сознании милиционера этот сериал находился в одной «чинчиновской вселенной». В какой-то степени это был комплимент в наш адрес, но такой комплимент, как если бы кошка игралась с мышкой.
«Все стало быстро закручиваться»
– Когда вы решили уехать из Беларуси? Почему это произошло?
– Проблемы начались в 2021 году, когда студия, с которой мы сотрудничали, отказала нам в аренде оборудования. Ребята сказали, что мы больше не можем с ними работать. Потом эта ситуация повторилась и с другими партнёрами, и нам стало ясно, что нас «заметили».
У нас был свой офис возле Национальной библиотеки, где мы с Мишей писали сценарии. И мы много раз представляли, смотря в окна — у нас был хороший «прострел» — как будем сбегать в случае визита силовиков: как будем глотать флешки, куда побежим, и так далее.
Один раз в рабочий чат купаловцев пришло сообщение, что на этой неделе всех «закроют», нас целый день «колбасило». Но это оказалось эмоциональное предположение от человека даже не в Беларуси. Потом появились новости о задержании съемочной группы Сергея Колосовского — они снимали довольно нейтральный кинопроект в стране.
Стало понятно, что если хотим дальше остаться на свободе и продолжать работать, нужно уезжать из страны. Все стало быстро закручиваться.
«Началась война — и все потеряло смысл»
– В итоге вы уехали в Украину. Почему выбрали эту страну?
– Мы тогда работали над сериалом «Тут был Ленин» — про чиновников, которые приезжают в маленький город Шчучыншчынск с проверкой. ЧинЧины выясняют, что на главной площади Ленина нет памятника собственно Ленину — и начинают расследование. Такой был сюжет. Мы решили снимать в Украине, потому что на тот момент это была самая подходящая площадка.
Благодаря нашей продюсерке у нас было финансирование, партнеры, но мы понимали, что в Европе сериал будет стоить слишком дорого.
И вот с октября 2021 года по март 2022-го мы были в Украине.
– Но сериал так и не вышел?
– Не смогли его закончить, потому что началась война. Мы снимали с местными актерами, командой, все было завязано на местных локациях — мы не могли все это в один момент перевезти. И самое главное: когда началось вторжение — все потеряло смысл.
Помню, как наша художница из Львова предположила в декабре 2021-го, что в феврале 2022-го начнется война, но не верилось в такие вещи. Как видим, она оказалась очень точной в предсказаниях.
В итоге проект, на который я поставил очень много, по сути, свой отъезд, свободу, так и не был закончен.
Но хочу отметить, что украинская часть команды нас всегда поддерживала и не перестала это делать даже после полномасштабного вторжения.
Наверное, первые два года после окончания проекта я верил, что, может быть, есть шанс его возродить. Но он так и не случился. Так что теперь я всегда веду несколько проектов — на всякий случай.
«Жалею, что не вышел второй сезон»
– Что случилось в Польше? Как тебе удалось после такого творческого удара замахнуться на «Процессы»? Ведь этот сериал, сделанный на «Белсате», выбивался из привычной телепродукции. Это был непростой жанр «абсурдной антиутопии» в духе «Черного зеркала». И вы тогда с Мишей, мне кажется, и термин «шоуранеры» впервые произнесли в контексте беларусского независимого телевидения.
– После переезда я был в депрессии. Не сразу отпустил все это. Но с «Белсатом» мы начали сотрудничать еще в 2020 году, когда я снял «ЧынЧыны ў краіне цудаў». Мне предложили снова снять новогодний фильм, но я отказался. Повторяться не хотелось. Мы тогда с Мишей стали разрабатывать новый проект — и впервые предложили «Процессы» каналу в конце 2021 года. Нам сказали перезвонить в следующем году. А когда мы позвонили в 2022-м, прозвучал ответ, что наши идеи уже не актуальны.
Но я настоял на встрече.
И когда пришел на нее, то говорил без остановки целый час. О том, как важно именно сейчас сделать такой сериал.
Вице-директорка отвечала, что не время, идет война, и в центре внимания Украина. Что сатира и триллер с черной комедией беларусам не нужны. На я стоял на своем и приводил в пример мировые кинокартины. Что комедийная сатира «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу» Стенли Кубрика появилась в разгар Карибского кризиса, считай, перед возможной Третьей мировой войной. Что «Великой диктатор» с Чарли Чаплиным вышел буквально во время Второй мировой войны и стал одним из самых кассовых фильмов 1940 года. Я говорил и говорил, и вот этими отсылками уговорил, можно сказать «продавил» вице-президентку «Белсата» на наш проект. «Ладно, – сказала она, – давайте попробуем одну серию». И мы попробовали.
– Невероятно! Но ведь и правда — ваш сериал вышел довольно злым. Помню, что тогда многие беларусы говорили, что им тяжело его смотреть. Он оказался настоящей сатирой без оговорок — на беларусских силовиков, чиновников, обывателей, которые слепо доверяют пропаганде. Почему ты как режиссёр захотел поговорить об этом в таком жестком ключе?
– Согласен, что сериал получился достаточно острым. Но он стал ответом на то время — на репрессии, которые были и продолжаются сейчас.
В «Процессах» мне было интересно соединить черное и светлое. Я не считаю, что там нет любви, она там есть. Да, присутствуют и злость, сатира, колкость, но есть и юмор, и нежность, и надежда. И мне нравится, что там соединяются хоррор и комедия — в таком жанровом миксе мир становится достаточно объемным.
Жалею ли я чем-то? Почти ни о чем, кроме того, что не вышел второй сезон.
Если в первом мы взяли под «прицел» кинокамеры «шестеренок» режима, то во втором планировали больше рассказать о нас самих — тех, кто находится по другую сторону. Есть ли различия между нами и точки пересечения? Насколько это вообще правильно разделять общество на «мы» и «они»? И, конечно, я бы хотел больше поговорить об эмпатии в этом проекте.
«Есть слухи, что на команду «Процессов» заведено специальное дело»
– После выхода «Процессов» твоя жизнь изменилась?
– Я бы сказал, что и да, и нет. К моим родителям в Беларуси стали приходить «гости» — люди из КГБ и милиции. Приходили уже раз десять, а в последний раз нанесли визит 31 декабря и на следующий день — 1 января. Видимо, ждали, что 1 января я появлюсь.
Также меня добавили в базу розыска в России, что значит, что задержать меня могут как в России и Беларуси, так и дружественных им странах. Но я пока туда не собираюсь.
– Ты знаешь, за что объявлен в розыск?
– Нет. Во время предпоследнего визита к моим родителям говорили, что я могу теперь приехать домой, если напишу прошение о помиловании на сайте президента Республики Беларусь. Больше информации никто не давал.
Есть слухи, что на команду «Процессов» заведено специальное дело, но я не имею точных сведений.
Мне передавали знакомые, что люди из органов, судов посмотрели сериал. Я рад. Не то, чтобы я специально думал о такой целевой аудитории, но это тоже зритель, и ему тоже нужно что-то смотреть. Вдруг благодаря им у нас есть просмотры.
Для меня «Процессы» — это художественное произведение в первую очередь. Это выражение эмоций, внутренней экспрессии, боли. И, кстати, за пределами Беларуси сериал смотрят как развлекательное кино. Для нас оно несет другую ценность.
В то же время кроме репрессий «Процессы» привели ко мне друзей и единомышленников, которые помогают мне в творческих поисках. Также я стал более свободным в своих проектах, стал больше писать.
– Такой момент. Хочу обратить внимание, что после случая с «Тут был Ленин» ты стал вести несколько проектов одновременно. И получается, что ты занимался и «Процессами», и проектами «ЧинЧин Ченэл».
– Все верно.
– Как сказывался на вашем творчестве тот факт, что Дима Есеневич до 2024 года был в Беларуси? Ведь это очень непростой момент, когда кто-то из команды находится в зоне риска.
– 2022-й и 2023-й были очень продуктивным периодом для меня, грех жаловаться. И в то время мы сделали много проектов с ЧинЧинами – «ЧинЧины пролетели кукушкой», проект-интервью «ЧинЧины вызывают на ковер», «ЧинЧины берут Берлин», и мой любимый сериал «ЧинЧины в мундирах».
Но, признаться, в 2023 году стало понятно, что с Димой мы уже работать не сможем, потому что это ставило в небезопасное положение и его самого, и нашу команду. Диме было сложно думать про переезд вместе со всей семьей, его можно понять, конечно. Но в то же время обходить острые темы, не шутить хлестко, чтобы не привлекать внимание в целях безопасности — это не метод для творческого проекта, тем более такого. Мы переживали, как все в итоге может сложиться.
И приняли тогда решение не привлекать Диму в проекты, и как показало время, это было правильно. Диму все-таки задержали, но значительно позже. (Дмитрий Есеневич был задержан на границе в мае 2024 года, когда ехал в Вильнюс на спектакль с его участием — Reform.news). И тут можно удивляться только, почему этого не произошло раньше. Ведь, скажем, те же «ЧинЧины в мундирах» — антивоенный проект, довольно острый, актуальный. Только то, что этот проект «не выстрелил», думаю, и уберегло Диму от внимания силовых структур.
– Как ты относишься к тому, что именно «ЧинЧины» признали «экстремистским формированием»?
– Если честно, я разделяю позицию, что это все задолбало. Но это настолько абсурдно и по-дебильному смешно, что не имеет никакого значения. Когда все экстремисты — никто не экстремист. Может мне повезло, но в моем окружении большинство — как раз таких. И я к этому привык. Понимаю, что эта мера повлияет на зрителей, которые находятся в Беларуси, на тех, кто ездит в страну, но я никак уже не реагирую на это.
– Как ты считаешь – это месть за ваш смех?
– Как любит говорить наш продюсер Андрей Королевич, «мечом сатиры и смеха мы сражаемся с пропагандой, агрессией и страхом». Это достаточно пафосное выражение, я его не люблю, но чувствую, что в нем есть доля истины. Если пытаются запретить или закрыть что-то, что говорит на языке юмора, то мы двигаемся в правильную сторону.
Хотя если посмотреть на наш TikTok і Instagram последнего полугодия, можно увидеть, что наши любимые чиновники там в основном танцуют или просто кривляются. И если государство боится даже вот этого, то с ним явно что-то точно не так.
«Я хочу, чтобы было и смешно, и страшно одновременно»
– Знаю, что сейчас вы получили финансирование на новый фильм «Суд мертвых» от Польского киноинститута. Поздравляю! И могу заметить, что ты не останавливаешься в освоении новых жанров в отношении беларусской действительности. Новая картина — это уже полнометражный хоррор на основе беларусского законодательства. Просто бинго, что называется! В сюжете вы отталкиваетесь от законов, которые позволяют судить мертвых и забирать недвижимость у своих сограждан. Почему хоррор? Ты любишь этот жанр?
— Я обожаю хорроры. Смотрю их с шести лет, и для меня это часть моего существования. Мои любимые кассеты из детства — это «Фредди против Джейсона» и «Джейсон Х». У меня есть тетя из Сибири, которая обожает хорроры, и благодаря ей в отрочестве я смотрел «страшное кино» в огромном количестве: «Поворот не туда», «У холмов есть глаза», «Звонок», конечно же, «Проклятие», и много, много других.
Знаю, что хоррор считают низким жанром, как и комедию. Но сейчас благодаря Кароли Фаржа («Субстанция»), братьям Филиппу («Два, три, демон, приди!»), Карри Баркеру («Обсессия»), Ари Астеру («Реинкарнация» и «Солнцестояние»), благодаря десяткам талантливых режиссеров это жанр — самый интересный в кино. Самое неожиданное и новаторское в кинематографе сейчас происходит именно в хорроре. В этом жанре можно говорить все, что угодно, и ничего тебе за это не будет.
– Каким будет твой хоррор? И о чем он?
– Он будет о судьях, в которым приходят осужденные режимом мёртвые в виде призраков.
У белорусов, которые читают новости о Беларуси или о мире, очень часто возникает три эмоции: страх от того, что происходит, смех, насколько это абсурдно, и третья — то и другое одновременно, такая смесь. Так вот я хочу добиться такой реакции от своего зрителя — чтобы было и смешно, и страшно. И мне кажется, что нечто вроде беларусского закона — это идеальный трамплин для того, чтобы в эту всю историю окунуться. И это, в принципе, достаточно остроумный жест от беларусского государства подарить такой закон, по которому можно судить мертвых. Это же идеальный материал для фильма. И грех им не воспользоваться.
– Как ты относишься к тому, что режим признал «экстремистскими» такие кинокартины как игровую «Жыве Беларусь» и документальную «Дарогу на Курапаты»? По сути совершенно разные фильмы. И ты готов к тому, что твое будущее кино тоже могут признать «экстремистским», и зрителю из Беларуси будет еще сложнее его увидеть?
– Я слышал, что и аккаунт погибшего художника Алеся Пушкина признали «экстремистским». Думаю, Алесю это понравилось бы, будь он жив.
Что ко второй части вопроса, то я бы сказал, что готовился к этому всю жизнь (улыбается). С шести лет, когда понял, что хочу быть беларусским кинорежиссером в самой великой кинематографической стране мира — Беларуси. Уже с младых ногтей и зубов я понимал, что у меня нет никаких возможностей найти своего беларусского зрителя. Потому что беларусский режиссер — это понятие-оксюморон.
Давайте будем честны: беларусские режиссеры для беларусского зрителя — это существа из «Красной книги»: их никто не видит, или видят другие существа из этой же книги — беларусские кинокритики. Так что я не очень боюсь, что мой будущий фильм признают «экстремистским»; я к этому положению уже привык.
Но я понимаю, что находясь в Европе, мне нужно двигаться дальше и выходить на европейского зрителя. И возможно тогда, когда он придет, подключится и наша родная публика. И ее не остановит «экстремистский» статус.
И хочу заметить, что несмотря на репрессии и статусы, беларусские независимые режиссеры снимают кино и находят международную поддержку. Десять лет назад мы и не могли подумать о таких успехах, как кинопремьеры беларусских режиссеров на крутых фестивалях «класса А»: на нью-йоркском «Трайбеке» — я говорю сейчас о картине Мары Тамкович «Пад шэрым небам», на Берлинском кинофестивале — это «Смелость» Алексея Полуяна и «Лебединая песня Федора Озерава» Юрия Семашко, которые были там показаны. Не могли подумать о том, что новые кинопроекты Даши Жук и Алексея Полуяна получат поддержку ведущих зарубежных кинофондов.
Может быть, для беларусского массового зрителя ничего и не меняется, но для нас это значительные шаги. Так что унывать еще рано.
«Я понял, что мне нужно бежать»
– Андрей, напоследок хочу тебе кое в чем признаться. Когда смотрела «Процессы», то была уверена в том, что этот сериал создал человек, который был как минимум «на сутках». Что был у создателя такой запал прожитого чувства, что он не побоялся захлестнуть…
– На сутках я не был, но меня задерживали, и я сбежал из автозака.
– Расскажи эту историю, если можно.
– Но мы сломаем все интервью.
– Я рискну.
– Ок. Меня задержали на Площади Победы 9 августа. Причем вначале меня задержали военные. Вместе с одним мужчиной меня легко побили по ногам и рукам и закинули в военные машины. Помню, когда ехали, сидел прямо на помповых ружьях. Там не было другого места.
И нас привезли на Немигу и перекинули в автозак. На улице был хапун, вокруг силовики хватали людей. И на моих глазах одного парня повалили на землю и прокатили щекой по асфальту где-то с метр. Творилось что-то страшное. Я не представлял, что вообще происходит.
– Тогда же не было информации о том, что происходит. Не было интернета, не удивительно.
– Именно. И у меня было такое очень наивное ощущение, что я ничего не сделал и мне нечего бояться.
Но меня закинули в автозак. И в этом автозаке, как ни странно, я почувствовал свободу – что можно уже не стоять на коленях, хоть омоновец орал: «На колени! Стоять! Головой в пол!». Мы просто сели на маленькие скамейки и пили воду, которая там лежала. То есть в этой машине даже была вода.
И в наш автозак начали закидывать людей. Одного очень больно закинули коленкой на острые ступеньки, у него что-то хрустнуло. Передо мной сидел большой парень, у которого постоянно шла носом кровь. Она никак не могла остановиться. Ему ребята давали советы: нажми, приложи воду, но не помогало. И с каждым новым человеком мы чувствовали в автозаке, как ни странно, не больше страха, а больше задора и свободы, потому что все вокруг знали, что правда на нашей стороне.
Омоновцам, которые нас охраняли, было лет где-то 25. Они все время нецензурно разговаривали, и меня это скорее смешило. Они выглядели жалко, выглядели испуганно. Я девять лет ходил на хоккей, знаком с приблизительно похожим контингентом, и вот это все — глупость, ребячество, мачизм и страх — все это исходило от омоновцев.
Через какое-то время к нам закинули пожилого мужчину лет 70-ти. И он стал нас уговаривать: «Давайте поднимемся и выйдем отсюда. Нас много, а он — один». А там реально один парень-силовик был на входе. Чувствовалось, что с дедом поступили несправедливо — у него была большая ссадина. Минут пять он уговаривал нас выйти из автозака, а потом не выдержал и обратился к этому силовику: «Парень, успокойся. Ты посмотри, неужели у тебя нет матери?». Но тот разозлился и ответил: «Если ты сейчас не сядешь, то будешь сосать эту дубинку». И вот тут уже у мужчины сработал триггер. Омоновец повернулся, и дед просто резко на него бросился, и они вместе вылетели из машины на улицу. И в этот момент все вокруг меня замедлилось.
Я понял, что мне нужно бежать. И передо мной встал тот парень, у которого текла кровь, и стал очень долго оглядываться по сторонам. Это было так бесконечно долго, что я его просто ногой выпихнул из автозака. Когда я выбежал, то увидел совсем невеселую картину: ночь, Немига, и вокруг только одни омоновцы. Ничего себе! Ни одного протестующего! Слева — 300 силовиков, справа — 50. И я бегу, и мимо меня пролетают тапки парня, у которого носом течет кровь. Он тоже бежит, кричит, и зачем-то рвет прямо на себе майку.
А нас окружают. Я не знаю, что происходит с дедом. Не знаю, что происходит со всеми теми, кто остался в автозаке, и остались ли они. Я просто бегу и не оборачиваюсь, потому что понимаю, что если остановлюсь, мне — конец.
Я вижу перед собой только Свислочь и понимаю, что мне нужно прыгать. И вдруг сверху начинают доноситься голоса. На мосту над Немигой стоят женщины — бабушки, женщины, девушки — и все вместе кричат, как какие-то… феи. «Что вы делаете? Как такое возможно? Позор! Ганьба! Нельзя так! Отпустите их!» — они кричат и своими голосами буквально образуют вокруг себя поле жизни. Их слова как будто создают спасительный купол. И они очень помогли мне прийти в себя. Я понял, что не нужно прыгать в Свислочь, и побежал дальше…
– И что было дальше?
– И я бежал, наверное, минут 10-15 не останавливаясь, не чувствуя усталости, ничего. Просто понимал, что надо бежать. Включился адреналин. Я остановился только тогда, когда добежал до места, где не было явных звуков и света. Оказалось, что я возле Оперного театра, который был освещен очень тускло. Все фонари вокруг него были выключены.
Я обернулся и попытался немного продышаться. В метрах трехстах от меня бежала какая-то фигура. Сразу вспомнил того молодого омоновца, на которого навалился дед. И подумал: он один, значит я смогу с этим что-то сделать. Человек продолжал бежать в мою сторону, я видел, как он приближается.
И вот в какой-то момент в его лицо попал маленький пучок света. И я вижу, что этот человек очень странный. Он босой, голый по пояс, и весь в крови.
– Этот тот парень!
– Да, это оказался, тот парень, у которого носом текла кровь. Он выбежал ко мне из темноты, как голая Изабелла Росселини в «Синем бархате» Дэвида Линча. Он подбежал ко мне, остановился — у него была жесткая одышка — положил мне руку на плечо и сказал: «Дзякуй!». И убежал.
Вот так произошел мой побег из автозака.
– Андрей, это фантастическая история! Настоящее кино! Думаю, что все, что нужно, что рассказать о насилии в «Процессах», ты увидел за эти часы в начале августа.
– Да, и я сейчас уже могу об этом рассказать.
***
Каментар юрыста Рыгора Дбайнага
Як юрыст у інтэрв’ю са спадаром Андрэем адразу заўважыў некалькі адсылак да нашых папярэдніх каментароў. З павагай да часу нашага пастаяннага чытача мы не будзем тут іх дубляваць, а дамо спасылкі для тых, хто хоча падрабязней зразумець сітуацыю: на першы каментар, дзе мы разглядалі, чаму «антыэкстрэмісцкае заканадаўства” Беларусі антыправавое, і на другі каментар, у якім закраналі тэму трансгранічнага характару рэпрэсій на прыкладзе «Вольных купалаўцаў”. Такім чынам, перад намі не выпадковая, а сістэмная карная машына, якая паслядоўна вылучае мішэні і забараняе: тэатр, літаратура, незалежнае кіно і палітычная сатыра — пад непасрэдным ударам.
Творчасць нашага героя падказала нам тэму — давайце засяродзімся на «працэссах»: як каналы атрымліваюць статус “экстрэмісцкіх матэрыялаў», а супольнасці — «экстрэмісцкіх фармаванняў і арганізацый», хто стаіць за такімі рашэннямі і як працуе бюракратычны канвеер цэнзуры.
У Беларусі «экстрэмісцкім» можа стаць што заўгодна як па форме, так і па сэнсе: сайт, YouTube-канал, песня, кніга, фільм, стыкерпак, лагатып, суполка людзей і г.д. Для таго, каб апісаць механізм, мы звернемся як да палажэнняў Закона № 203-З ад 04.01.2007 «Аб супрацьдзеянні экстрэмізму» (далей па тэксце — Закон) і пастановы Савета Міністраў № 575 ад 12.10.2021 года (далей — Пастанова № 575), так і да каментароў прадстаўнікоў дзяржаўных органаў.
Спачатку неабыякавыя грамадзяне, паводле службовага абавязку або па поклічы сэрца, звяртаюцца ў «кампетэнтныя органы». Згодна з арт. 6 Закона, гэта могуць быць і так званыя сілавікі (МУС, КДБ, пракуратура, СК, ДПК), і выканаўчыя органы (адзелы міністэрстваў культуры, інфармацыі, адукацыі, юстыцыі). Далей гэтыя суб’екты накіроўваюць запыт з «падазроным аб’ектам на праверку і ацэнку на наяўнасць «экстрэмісцкіх» рысаў у спецыяльныя камісіі — або пры аблвыканкамах і Мінгарвыканкаме, або адразу ў Рэспубліканскую камісію пры Міністэрстве інфармацыі.
Што гэта за камісіі, і хто там засядае? Калі персанальны склад Рэспубліканскай камісіі публічна вядомы, бо апублікаваны ў Пастанове № 575, то склад абласных камісій і Мінскай гарадской камісіі вызначаецца ўнутранымі распараджэннямі старшыняў выканкамаў. Паводле Пастановы № 575, у склад камісій павінныя ўваходзіць спецыялісты ў галінах сацыялогіі, філасофіі, філалогіі, псіхалогіі і, зразумела, прадстаўнікі сілавых органаў і дзяржаўнага кіравання.
На практыцы склад Рэспубліканскай камісіі наступны: старшыня — Л. Ананіч (былая міністарка інфармацыі; менавіта ў часы яе кіраўніцтва пачалі масава блакаваць незалежныя сайты і выносіць папярэджанні СМІ), Д. Езерскі (намеснік міністра інфармацыі), М. Бельскіх (Інстытут памежнай службы Беларусі), Р. Васілевіч (былы генеральны пракурор, БДУ), С. Глазырын і А. Гараднічэнка (Ваенная акадэмія Беларусі), Ю. Дырман (Дзяржаўны мытны камітэт), А. Іваноўскі (Акадэмія МУС Беларусі), Д. Ільяшэвіч і А. Шкробат (ГУБАЗіК МУС), С. Кабаковіч (Следчы камітэт), М. Ліцвінскі (Дзяржаўны памежны камітэт), І. Луцкі (Нацыянальны сход, ЗАТ “Другі нацыянальны канал”), В. Папко (Цэнтр даследаванняў беларускай культуры, мовы і літаратуры НАН Беларусі), М. Сухоцкі (Інстытут сацыялогіі НАН Беларусі), Н. Шышкіна (БДТУ), Ю. Яроцкая (Навукова-практычны цэнтр Дзяржаўнага камітэта судовых экспертыз) і іншыя асобы.
Чальцы Рэспубліканскай камісіі выконваюць свае абавязкі «на общественных началах». А ў абавязкі іх уваходзяць разгляд запытаў «кампетэнтных органаў» і выдача заключэння аб тым, ёсць «экстрэмізм» ці няма. У інтэрв’ю старшыня Рэспубліканскай камісіі падкрэслівае, што на ўзроўні абласных камісій праведзена вялікая праца: за 2025 год разгледзелі 470 аб’ектаў; у 456 знайшлі прыкметы экстрэмізму, а ў 4 — рэабілітацыі нацызму.
Зацікаўленыя асобы, напрыклад аўтар і выдавец кнігі, адміністратар канала, удзельнік музычнага гурта, цалкам выключаныя з працэдуры такой ацэнкі. Нават абскарджанне заключэння прадугледжана для «кампетэнтных органаў», але не для зацікаўленых асоб.
Згодна з працэдурай, заключэнне павіннае быць падрыхтаваным ў тэрмін да 30 дзён, а ў складаных выпадках — да 60 дзён з моманту атрымання запыту. Цікава, што, напрыклад, у Рэспубліканскай камісіі чалец можа аднаасобна праводзіць ацэнку і падрыхтоўку праекта заключэння. Фінальна жа заключэнне прымаецца большасцю галасоў «прысутных чальцоў камісіі». Але з улікам таго, што паседжанні праводзяцца «по мере необходимости» і дапускаецца завочнае галасаванне шляхам падпісання ліста, узнікае адчуванне, што сумесных разглядаў і абмеркаванняў не адбываецца, а ацэньваюць і рыхтуюць праекты заключэнняў «правільныя і адказныя таварышы». Было б вельмі цікава паглядзець статыстыку і самі заключэнні, але, на жаль, пакуль яны непублічныя. Фінальнае заключэнне дасылаюць «кампетэнтнаму органу», які з ім далей звяртаецца ў раённы (гарадскі) суд.
І, здаецца, вось тут суд мог бы забяспечыць прынцып спаборнасці бакоў, усебаковай аб’ектыўнай ацэнкі фактаў, даць голас «аўтарам», але гэтыя працэсы праходзяць як асобная вытворчасць, часта ў закрытым рэжыме. Зацікаўленыя асобы ў суд не выклікаюцца, расклад паседжанняў не публікуецца, ключавым «доказам» робіцца тое самае «заключэнне камісіі», рашэнні застаюцца схаванымі. На практыцы гэта выглядае як сапраўдны канвеер, дзе суд не выконвае незалежнай функцыі, а па факце з’яўляецца «дэпартаментам фармалізацыі рашэнняў сілавых органаў». Старшыня Рэспубліканскай камісіі так і адзначае: «Сегодня в нашей стране создана стройная система противодействия экстремизму. Главенствующую роль в ней играют правоохранительные органы».
Фінальны штрых — Мінінфарм публікуе радок у спісе экстрэмісцкіх матэрыялаў, платформы і каналы паведамляюць пра гэта сваёй супольнасці, прапануюць мінімізаваць узаемадзеянне, а чалавек у Беларусі рызыкуе штрафам, арыштам або канфіскацыяй тэхнікі за «распаўсюд» ці нават за «захоўванне» «экстрэмісцкага матэрыялу» паводле ч. 2 арт. 19.11 КаАП.
З «экстрэмісцкімі фармаваннямі» працэдура яшчэ прасцейшая з пункту гледжання працэсу і, вядома, яшчэ менш нагадвае правамерны інструмент. Тут пазначаюць і забараняюць ужо не дакладны аб’ект, а групу людзей і сувязі паміж імі. Каб надаць статус «экстрэмісцкага фармавання», МУС і КДБ прымаюць уласныя рашэнні; судовы працэс, нават такі фармалістычны, як апісаны вышэй, не праводзіцца. Па сутнасці парушаецца прынцып прэзумпцыі невінаватасці, бо далей такое адміністратыўнае рашэнне з’яўляецца наўпроставай падставай для крымінальнага пераследу.
«Фармаванні» заносяцца ў спіс і публікуюцца ў інтэрнэце. Нягледзячы на наяўнасць права на абскарджанне такога рашэння, нам не вядома ніводнага выпадку падачы скаргі і тым больш адмены на гэтай падставе рашэння «сілавікоў». «Экстрэмісцкія арганізацыі» на практыцы мы бачым значна радзей, бо для надання такога статусу ўсё ж патрабуецца рашэнне суда, а таксама факт афіцыйнай рэгістрацыі арганізацыі. Напрыклад, «экстрэмісцкімі арганізацыямі» прызнаныя СМІ TUT.by, зарэгістраванае ў Беларусі, і ЕГУ, зарэгістраваны ў Літве. Прававыя наступствы як для «фармавання», так і для «арганізацыі» аднолькавыя — непасрэдная рызыка крымінальнай адказнасці за ўдзел, садзейнічанне або фінансавую падтрымку.
На жаль, кейс нашага героя — не адзіны выпадак парушэння правоў чалавека з боку дзяржавы. «ЧынЧыны» і «Працэсы» рабілі тое, што сатыра робіць стагоддзямі: паказвалі ўладу ў люстэрку — часам смешнай, часам страшнай. Улада спрабуе разбіць такое люстэрка, бо ўсё разумее. Тут таксама можна ўзгадаць справу стэндап-коміка Славы Камісарэнкі, які менавіта за свае сатырычныя маналогі быў абвешчаны ў вышук і завочна асуджаны ў Беларусі да 6 гадоў калоніі. Пад такі ж цэнзурны ціск трапілі і асобныя фільмы, такія як «Жыве Беларусь», і незалежныя кінафестывалі, такія як «Паўночнае ззянне», і шматлікія творчыя праекты.
Рэакцыя спадара Андрэя — прывыканне да статусу «экстрэміста» — гэта непазбежны спосаб нашай псіхікі руцінізаваць, каб выжыць у гэтай рэальнасці. Псіхалагічна прасцей прызвычаіцца да таго, што дзяржава няспынна называе мастацтва і сатыру злачынствам. Але з юрыдычнага пункту гледжання нармалізаваць гэта нельга. За фасадам, які можа падавацца «дэбільна-смешным», хаваецца жорсткі механізм сістэмнага парушэння правоў чалавека. Паўторым, што калі заканадаўства і практыка яго выкарыстання такія, што іранічны відэаролік або кінастужка выклікаюць «пагрозу дзяржаве», знешне прававы інструмент ператвараецца ў зброю для зачысткі іншадумства і знішчэння культурнай разнастайнасці.
Але гісторыя каманды Андрэя Кашперскага даказвае, што культура мае ўнікальную ўласцівасць выжываць нават у самыя змрочныя часы. Сатыра здольная прабіваць сцяну жаху і прапаганды. Галоўная задача для беларускага гледача сёння — не прымаць дзяржаўнае бяспраўе як новую норму, захоўваць крытычнае мысленне і старанна дбаць пра ўласную лічбавую бяспеку.
Падпісвайцеся на культурныя навіны Reform.news у Telegram
