Reform.news у новым годзе працягвае праект «Культурная Re:візія», у якім праз тэксты беларускіх крытыкаў спрабуем скласці мапу культурнага ландшафту ў Беларусі і замежжы.
Нарэшце, у рамках нашага праекта выходзіць тэкст, які шмат хто чакаў – аналітыка пра мастацкія практыкі Аляксея Кузьміча. Журналіст і аналітык Максім Жбанкоў уключае беларускага акцыяніста ў шэрагі «новых пропащих», даючы ацэнку і актуальнаму культурнаму полю.
Максім Жбанкоў — культуролаг, кінааналітык, журналіст, выкладчык. Аўтар публікацый і праграм па пытаннях сучаснай культуры ў шматлікіх незалежных медыях: «Радыё Свабода», «Радыё Рацыя», «Наше мнение». Неаднаразовы фігурант «чорных спісаў» мясцовага і рэспубліканскага значэння. Аўтар відэаблога «Шокінг Культ», праектаў «Сто год беларускаму кіно», «Скучное старьё», «Шокинг-гайд» ды іншых. Аўтар кніг «No style. Белкульт между Вудстоком и Дажынкамі» (2013), «SloMo: Хатняя крытыка культурнага дызайну» (2021).
***
Хочешь настоящего? Зря. Есть подозрение, что мы давно в дешевом кино из кооперативных 1980-х. Где Терминатор с Робокопом, дерзкая помада, пафосный трёп, большие стволы и гнусавый синхрон. Где весь бюджет сожрал пиар, нарратив в коме, метраж условен, диалоги пишет косой шимпанзе. А кастинг из тех, кому больше некуда деться. Счастье – что твою пленку не зажевал видак. Удача – разжиться новым старьем. И еще: прогресса не существует. Есть просто обратная перемотка.
Белкульт как мы его знали кончился летом 2020-го. Богемное шоу локального креатива вышло навстречу шумовым гранатам, чтобы доказать свою полную беспомощность перед лицом тотального трындеца. То, что удалось вывезти в ручной клади и припрятать в домашних закатках, и прежде весило немного в сравнении с Анной Асти и Тейлор Свифт — а теперь и вовсе обесценилось перед лицом недавней гастроли Radiohead. В ассортименте родного пост/постмодерна – техно-этно, тюремная лирика, слоны и хоровые упражнения. Национальная идея скачет по нашим подворьям курицей с отрубленной головой.
Глобальных объяснялок не видно. Серьезных прогнозов ноль. Карты врут. Проекты не катят. Хуже непредсказуемого будущего лишь внезапное настоящее.
Вот и будь после этого артистом.
Новые пропащие
Оперативный диагноз культурного поля – кризис концептов и формальный раздрай. Лечить и спасать здесь, в общем-то, нечего: вчерашнее выгорело вчера. Осталась массовка без цели и алиби. Вычти из новостной ленты политику – и что останется? Новости зоопарка и приключения маникюрщиц. Лоскутная среда недостроенной нации играет на понижение. Она живет обрывками прежних идей и ситуативной подстройкой под культурные нормы принимающей стороны. Оба варианта вторичны и ущербны.
Общая озадаченность – обычное дело. Оперативный маркетинг – любимый досуг. Жить пафос удается с трудом. Мечтать страну уже устали. Ускоряться некуда и не с кем. Даже продаться толком негде.
Новый отечественный креатив – очередное потерянное поколение. Тут не про возраст. Тут про статус. Про тех, кто стал заметен после порядка.
Кто в обойме? Анархичный литератор Дудко. Флегматичный панк-режиссер Семашко. Психоделичный рокмэн Лянкевич. Готичная артистка Цемра. Поп-культурный художник Осипов. Визуальный хулиган Кузьмич. И прочие кошмары ваших биеннале.
Особые приметы – нечаянно мобильные. Эвакуанты и партизаны. Дети войны, инвалиды свободы, харизматики без причин. Гензель и Гретель в архиве культурных патологий.
Их объединяет внутренняя разобщенность. Они слабо нужны друг другу и еще меньше – стране. Их общий статус – дерзкий аутсайд. Разбросанный стройматериал невозможной нации. Обозначим такой славный люд предельно нестрого — как “новых пропащих”.
После/словие
“Новые пропащие” налицо как факт, но слабо поддаются формализации. Поскольку смерть прежнего белкульта прикончила и его словарь. Контркультура? Мило, но не то: налицо эстетические опыты, но без поиска альтернативной социальности и экзистенциального программинга. Андерграунд? Тоже мимо: нет системного оппонента — индустриального мэйнстрима с внятным набором базовых ценностей. Альтернатива? Но как ее выделить в потоке эвакуационно-аварийно-инерционно-хаотичных практик наличного белкульта?
Авангард? Опять не то. Авангардизм – гремучая смесь идейной упертости, политического радикализма, мессианских комплексов, творческих амбиций и безбашенных арт-практик. Чтобы с культурой случился авангард, требуется всего ничего: общество, способное меняться. Отлаженная механика ротации культурных образцов. И адекватный человеческий ресурс – банда арт-диверсантов с дизайном будущего в кармане.
Для наших “пропащих” нет ни социального запроса, ни механики, ни ресурса. Собственно, ни страны, ни культуры тоже нет. Есть ломка смыслов и пепел чужих революций.
Их никто не хотел. Они просто случились – поскольку случилось настоящее время.
Всё не так. Все не там. Нужно срочно отрыть Ван Гога. Или хотя бы позвать Кузьмича.
Алекс против Юстаса
Алексей Кузьмич важен для наличного белкульта как эффект и диагноз. Поскольку в его мятежной деятельности четко видны все особые черты отечественного культур-активизма периода полураспада.
Первое: при всей своей эпатажной рисовке Кузьмич глубоко и последовательно традиционен. Его цель – не ломка матриц, а наивный возврат основ. Реанимация арта как опасного предприятия, за которое артист платит (в отсутствие других ресурсов) своим телом, жизнью или судьбой. Но здесь уже слишком тесно для новых кадров. Как быть после Абрамович, Павленского и прочих героев радикальной телесности, исчерпавших лимит физического акционизма? Уйти в виртуал? Трансформироваться в сетевого супергероя? Стать комиксом или сбоем программы? Кузьмич занят концептуальной перезагрузкой. Но остается заложником коллективного опыта. Он не революционер, а трикстер. Скоморох господа бога в полях бесконечной росы.
Второе: нормальный беларуский артист – продукт социальной стагнации. Он информационно перегружен и содержательно недокормлен. Живет одновременно в культурном архиве и в сетевых эскападах. Ни то, ни другое толком не понято и схвачено наспех.
Его мир завис на стадии первичной загрузки, где-то между безусловным Ван Гогом и условным “Сектором Газа” с добавкой личных амбиций, богемной подпольности и винтажного ситуационизма. Рабочий статус: вечный подросток. Гиперактивный второгодник с чужими конспектами и растрепанным словарем.
Такой актор хаотично образован, ментально зависим от своего лоскутного опыта, эмоционально нестабилен и фатально вторичен в эстетическом выборе – включая собственное публичное позиционирование и дизайн креативных акций. Он способен лишь на то, чему обучен шумовой культурной средой и дефектным образовательным ресурсом. Что делает любой его жест принципиально непереводимым на рабочие языки глобального культурного поля.
Лучший адресат Кузьмича – сам Кузьмич. Прочим нужны толкования и пояснения. Так появляются тексты: книги, статьи, манифесты. Жизнь артиста ложится в слова. Что, впрочем, никак не гарантирует успеха очередного дерзкого предприятия. И мало что прибавляет к репутации автора, основанной на методичном конструировании публичных скандалов.
Для себя ты художник. А для нервных экспертов и поспешной массовки – очередной клоун в глобальном шапито.
Третье: даже в попытках мятежа “новый пропащий” неистребимо конвенционален. Кузьмич в своем самурайском марше зависим сразу от всех: беларуского Минкульта и парижских клошаров, Павленского и Далиды, активных журналистов и бездушных критиков, западных (не)доноров, музейных практик, французской полиции, Ван Гога, европейского авангарда, Марины Абрамович, политических институций, кладбищенских порядков, недочитанного Лимонова, непрочитанного Гессе, общества спектакля, Эдит Пиаф и всей вселенной супергероев Marvel. Поскольку для “пропащего” единственный путь попасть в звездный каталог – это его украсть и присвоить.
Четвертое: Кузьмич тотально критичен, но при этом вполне законопослушен. Он ни с кем. Он ничей. Но готов объяснить системе, как с ней дальше жить. Почти “Семнадцать мгновений весны”: Алекс пишет Юстасу. О том, что быть Юстасом-Штирлицем – концептуальная ошибка.
Поскольку артист не службист, а бунтарь. Везде и всегда. В любую погоду. Какой еще Лукашенко? Какие революции? Это все частности и эпизоды. Пережито. Отписано. Хватит. Автора не устраивает власть в принципе. Он политичен? Да, как булыжник в витрину. И столь же бесполезен. Сквозное отрицание диктата системы лишь подчеркивает ее значимость. Хулиган — тоже часть спектакля.
И когда ты, раскинув руки, играешь в Христа на ничейной полосе между черным ОМОНом и хаосом протеста, в твоей оптике обе стороны зеркалят друг друга. И обе живут в кино. Каждая в своем.
Пятое: дао выпускника закрытого общества авторитарной заточки – движ сэконд-хэнд, комментарии и перелицовки. Он обучен чтению. Но слабо пригоден к письму. Непривычен к свободе. Живет гиперссылкой в чужих полях. Где ты – интервент с дворовой темой “с кем бы подраться”. Сюжет запускает конфликт? Акей, нужен скандальный спарринг. Желательно с кем-то громким и мертвым. Благо в Париже их навалом.
Собственно, здесь и таится главный подвох: свой статус глобального нонконформиста (что бы это ни значило) Алексей Кузьмич строит путем диверсионных вторжений в вполне легитимные (уже отстроенные) культурные порядки. Но по факту вписки бескомпромиссный чужак может проявиться там лишь хохмой. Не партнером, а приколом. Пустяшным довеском. Как ребенок, вручную раскрашивающий картинки в подаренной взрослой книжке.
Как голый зад на мосту над Немигой. Или мигрант, пририсовывающий яйца Вандомской колонне.
Пыхнул. Дернул. Убежал. Вернулся весь в белом. Позвал прохожих в артисты.
Стрит-смарт стайл. Практики креативного бомжевания.
Сорри, гайз. Других миссий у нас для вас нет.
Фатально наш
Потерянной генерации белкульта нечего сказать о своей отгоревшей стране. Для них не придумано будущего. И неясно настоящее. Проще с прошлым: там можно рифмоваться сразу со всеми – от Жене, Арто и Бойса до Дэвида Линча, Буковски и японского психодела.
Без особых надежд. Без карьерных лифтов и долгосрочных задач.
Тут нет ни чудес дизайна, ни дворового задора, ни политических экстазов, ни шибанутой футурологии. Есть осколки судьбы. Да еще спорный дар спотыкаться и падать.
Очень наш. Непоправимо беларуский.
“Новые пропащие” случились некстати — в эпоху агрессивного потреблянса и возвращения авторитаризма, в ситуации идейного ступора и смысловых манипуляций, на волне распада мирового порядка, ракетных ударов, информационных фантомов и общей усталости от перемен. Они пришли в тормознутый мир после супа “Кемпбелл” — где давно прожиты все культурные революции и отыграны все безумства. Испытано всё (не)возможное, розданы все слоны и носороги, запущен механический балет, гуманизм иссяк, нет веры вождям.
И если ты делаешь искусство – это, в общем-то, еще ничего не значит.
На этом фоне линия публичных аттракционов Алексея Кузьмича смотрится причудами малолетки, проспавшего рождество и требующего повторения банкета. Он предельно честен. Безусловно талантлив. Азартен и горяч. Но как эвакуант из болотной диктатуры слабо совместим с общим духом времени, актуальными культурными кодами и устройством арт-рынка.
Что происходит? Сбой ролевой модели. Молочный Молотов-коктейль.
Кузьмич идет “по школе”, разыгрывая классический сюжет “артист против остального мира” с минимальным набором средств на руках. Он плохо совместим с собственными амбициями. И живет реальностью, которую придумал сам. Именно это делает артиста “пропащим”.
Напряжно активным. Уперто неукротимым. И неизбежно одиноким. Как the last man standing в ирландском пабе — тот, кто еще на ногах, когда остальные в отключке.
Постановка себя как последнего героя танцпола одновременно прекрасна и безнадежна. Поскольку зовет к перезапуску нонконформизма в мире, где тебя уже нет.
Делать арт после арта. Вещать на языках мертвых поэтов. Примерять на себя то футуризм, то экспрессионизм, то дадаизм. Идти под пули и жечь кресты. Постоянно нарываться на собственный неадекват. Разбивать коленки об очередные углы культурного (право)порядка. И принимать в качестве главного знака своего авторского успеха кровоподтеки от ментовских дубинок.
Кузьмич — сын смутного времени. Не персонаж, а эго/фалло/центричный спецэффект. Микс визуального анархиста, винтажного рокмена, уличного бойца, попсового пижона и полевого командира. Люмпен-арт-номад, опоздавший на свои баррикады.
Алексей доигрывает чужую эпоху. Доживает чужие безумства. Защищает ненужную свободу. И рвется чинить мир, который не болен.
Меньше всего тут хочется иронизировать.
Мы все — одиночки с общей скамейки “новых пропащих”. Поющие в терновнике кризисного самоопределения.
Тянет рулить кладбищем и воскрешать мертвецов.
Вот лопата. Вот Ван Гог. Только вот ты/я — не Джизус.
***
Праект падтрыманы праграмай ArtPower Belarus і фінансуецца Еўрапейскім Cаюзам.
Падпісвайцеся на культурныя навіны Reform.news у Telegram
