«Культура удерживает от окончательного одичания»: Ольга Тяшкевич – о музыке, деньгах и оркестре в эмиграции

reform.news · 21 октября 2026, 16:12

https://reform.news/kultura-uderzhivaet-ot-okonchatelnogo-odichaniya-olga-tyashkevich-o-muzyke-dengah-i-orkestre-v-emigraczii/

«Мне приходилось сталкиваться с мнением, что культура выживет сама», – говорит Ольга Тяшкевич, соосновательница Arsis Nova. Как создать беларусский оркестр в эмиграции и почему одной веры в искусство недостаточно – читайте в нашем интервью.

Беларусский дирижер Иван Костяхин, в прошлом дирижер Национального театра оперы и балета, и Ольга Тяшкевич, экс-вокалистка инди-группы Clover Club, основали в Варшаве культурную инициативу Arsis Nova, посвященную академической музыке. Объединив беларусских профессиональных музыкантов в эмиграции, за два года они выпустили уже два оркестровых релиза. Новый – «Not Here Yet, Not There Anymore» («Еще не здесь, уже не там») – включает произведения Екатерины Ланевской и Василия Велятинского и посвящен состоянию «между», когда прошлое осталось позади, а будущее еще не обрело очертаний. Reform.news поговорил с Ольгой о том, как академическая музыка помогает проживать неопределенность, зачем строить музыкальные мосты с Беларусью и где искать поддержку независимому оркестру в эмиграции.

– Расскажи немного, как развивался твой творческий и жизненный путь после Clover Club? Как ты из экс-вокалистки стала культурным менеджером? Или как правильно называть, кстати?

– Культурный менеджер, да. Исполнительный продюсер еще, пожалуй. Как я к этому пришла? Это не то чтобы был какой-то сознательный шаг по смене профиля – все сложилось довольно естественным образом. Я сейчас пыталась вспомнить, а что же я делала после группы все эти годы, потому что достаточно много времени прошло.

Я тогда выпала из музыки на какое-то время, точнее, из активного участия в музыкальном процессе. Но так получается, что я всю жизнь рядом с музыкой стою каким-то образом – если не на сцене, то за кулисами, если не за кулисами, то на танцполе. И естественным образом меня периодически во что-то затягивает. Но сама я музыкой долгое время не занималась – разве что какими-то электронными экспериментами в Аблетоне. Но это было что-то вроде терапии. Публично я ничего не выпускала, у меня не было желания себя насиловать на этот счет.

А потом, в 2020 году, я поймала какой-то депрессивный эпизод, и у меня вдруг вся музыка сломалась. Я пыталась включать что-то, что меня обычно радовало, и чувствовала, что это не работает. Я не понимала, зачем это все существует вообще. Все казалось каким-то поверхностным и бессмысленным. Ничего не подходило. Я оказалась в растерянности на какой-то момент, потому что это был мой инструмент, который работал всегда, а тут он вдруг поломался.

И меня инстинктивно потянуло к музыке академической, которую я всегда до этого уважительно обходила стороной. Она мне казалась чем-то сложным, высоколобым, требовательным к себе. Отчасти это действительно так. Но я не знала, с какой стороны в это вообще войти можно. А тут меня вдруг к этому потянуло – наверное, как к чему-то фундаментальному по сравнению с музыкой современной. На фоне всех происходящих событий, турбулентности и неопределенности вдруг захотелось чего-то, что способно переживать столетия.

Классическая музыка является таким зверем, который может веками существовать и не устаревать при этом. Все равно в нем открываешь каждый раз новую глубину и нюансы. Но я не знала, как к этому подойти сначала, хотя мне стало очень любопытно.

Но я много лет занималась танцами и практиками свободного движения – и у меня появилась идея, что танец – поле, которое мне хорошо знакомо – мог бы стать для меня точкой входа в мир такой музыки. Я подумала: было бы странно просто включить, скажем, какую-нибудь симфонию, и все 30-35 минут, или сколько она длится, просидеть в кресле. А давайте я попробую ее прожить в движении.

И первым произведением, с которым я решила таким образом познакомиться, стала Первая симфония Малера. Я включила ее в наушниках – и прожила от первой ноты до последней в этом движении, в танце, пропуская ее через тело. И это был совершенно фантастический опыт, за который я как будто умерла и переродилась несколько раз. Я нашла свой ключик к этой музыке, она со мной заговорила. Постепенно меня стало затягивать всё больше, я начала ходить в оперу, на выступления, мне стало интересно, как этот мир устроен изнутри – как готовятся программы, как собираются спектакли.

На почве этого моего неофитского любопытства мы и познакомились в какой-то момент с Иваном Костяхиным. А дальше случилось все, что случилось с миграцией, переездами и потерей внешних опор. И довольно скоро мы поняли, что нужно пытаться делать что-то своё. Хотя на тот момент это казалось какой-то безумной авантюрой.

– Расскажи про Arsis Nova. Как появилась инициатива? Но она ведь не сразу появилась.

– Да, мы сделали сначала другой проект. Иван, уезжая из Минска, успел захватить с собой клавир «Маргера» – утраченной оперы Константина Горского, которую он тогда только начал восстанавливать. Мне безумно нравилась эта идея, и я в нее включилась сразу как такой сочувствующий энтузиаст. У самой оперы очень драматичная, красивая и многослойная история. Сюжет основан на реальных событиях – это опера о литвинском князе Маргере, который принимает решение сжечь свой замок, понимая, что его армия не выстоит в бою с крестоносцами. Оригинальная партитура оперы тоже сгорела во время второй мировой войны – и вот нашими стараниями была восстановлена. Безумно красивая и пронзительная история возрождения чего-то, что исчезло в огне войны – причем речь о достаточно масштабном произведении, очень редком – оно исполнялось всего один раз в Познани, уже после смерти композитора, в 1927 году – почти ровно сто лет назад.

Я этим проектом загорелась, помогла найти на него финансирование и сама еще занималась расшифровкой либретто, которое было в клавире от руки записано самим композитором – это была такая интересная детективная лингвистическая работа: у нас был не оригинал, естественно, а копия с копии – где-то что-то подзатерлось, где-то были пропущены слова, которые нужно было из контекста восстановить, разобрать почерк автора. И все это я вносила потом в электронную версию восстановленной Иваном партитуры.

Мы как-то наивно рассчитывали на то, что это будет здесь, в Польше, принято на ура, и что, имея на руках такой материал, получится сделать постановку либо концертное исполнение. Это работа очень масштабная и редкая для истории оперы. Но пока, к сожалению, мы столкнулись с реалиями. Здесь очень тяжело, если ты не местный, не ученик местных профессоров и не выпускник местных университетов, пробиться в театры, государственные оркестры и уж тем более со своими идеями.

Поэтому в какой-то момент мы поняли, что нужно делать свои вещи независимо. Хотя это, конечно, задачка со звездочкой, если ты занимаешься оркестром и хочешь делать масштабные проекты – это не коммерческая, не самоокупаемая история, она требует много ресурсов – и человеческих, и финансовых, и цикл у таких проектов длинный. Но я думаю, что это получилось отчасти с перепугу, отчасти на энтузиазме и слепой вере: ты прыгаешь в никуда и начинаешь грести, потому что понимаешь, что не грести просто нельзя. На этой волне всё начало постепенно складываться в результат, который мы уже можем предъявить.

– Вы позиционируете себя как культурную инициативу, которая продвигает современную академическую музыку. Или не только современную? Почему тебе это кажется важным? Зачем современному человеку обращаться к этому виду искусства? 

– Не только современную, да и не только чисто академическую. Нам очень интересно сейчас и в другие стороны диверсифицироваться. Мы работаем над несколькими идеями, достаточно свежими, неожиданными, я бы сказала. Пока не буду карты раскрывать.

Занимаемся продвижением академической музыки как чего-то, создающего противовес шоу-бизнесу и развлекательной индустрии. Чего-то, что апеллирует к тонкому, к человеческому внутри нас, побуждает к рефлексии, к большей чуткости к миру, и часто – сталкивает с самим собой.

Музыка современная, более широко употребимая, – как сказал однажды экс-режиссер «Свободного театра» Владимир Щербань, – «скоротечна, как поллюция». Это прямая цитата. Очень ее люблю, потому что она во многом соответствует действительности.

Музыка академическая сложнее и глубже, она действительно требовательна к себе, она просит душевного и интеллектуального усилия. И совершение этого усилия – это внутренняя практика, которая, мне кажется, необходима современному человеку, хотя ему может так не казаться. Потому что это помогает не терять чуткость, расширять картину мира, удерживать противоречия в своем сознании, не делить мир на черное и белое. Это настраивает мозг совершенно иначе, выстраивает другую оптику восприятия.

Мы сейчас очень привыкли к культурному фастфуду: послушал и забыл, посмотрел и забыл. Нас постоянно со всех сторон атакует новое. Оно все становится очень похожим друг на друга, все сливается в интенсивный информационный и сенсорный шум. Мы постоянно находимся в перегрузке и утрачиваем способность воспринимать крупные формы. В чтении, в слушании, в рассмотрении чего-то – все становится короче и стремительнее. Коротенькие песни, коротенькие видео с быстро меняющимися кадрами, коротенькие текстики, коротенькие мысли.

И это все сужает спектр внимания. Человек с суженным спектром внимания не способен увидеть широкую картину, не способен нормально мыслить критически – ему не хватает внутреннего объёма на то, чтобы рассмотреть с разных сторон и трезво оценить то, что происходит. Не говоря о том, чтобы все это выдержать.

А академическая музыка, среди прочего – очень сильный гармонизатор, она перестраивает восприятие, если позволить ей в себя проникнуть, если довериться этому процессу. Просто попробуй в минуту внутреннего раздрая включить Баха или Моцарта – и потом сравнить свое состояние и содержание мыслей до и после.

– Ты сказала, что взаимодействие с академической музыкой требует усилия. Как бы ты посоветовала начать слушателям, которым пока сложно и непонятно, зачем это нужно?

– Я сама люблю сочетать это с каким-то творческими практиками. Через движение – это, мне кажется, очень классный способ, если вам это близко. Это моя мечта, чтобы люди такую музыку воспринимали не только сидя в креслах филармонии, но и в движении. Потому что это сразу становится очень личным опытом, когда ты пропускаешь музыку через тело и позволяешь ей повести тебя за собой. Ты можешь в нее погрузиться так, чтобы тебя не отвлекали головы соседей, чей-нибудь телефон или что-то еще. Но на это тоже надо настроиться, довериться и отдаться, запрыгнуть в этот опыт.

Можно придумать кучу способов, на самом деле. С Пятой симфонией Шостаковича я знакомилась иначе: сидела и писала от руки все, что мне приходило в голову во время прослушивания. Тоже интересный опыт. Тут у каждого, наверное, может быть свой вход через то, что уже близко.

Академическая музыка вообще очень разная. Современная бывает достаточно сложной для восприятия неподготовленным слушателем. А есть еще музыка средневековая, есть та, что обобщённо называется «классикой» – от эпохи барокко до неоклассицизма – это все очень широкий и разнообразный мир. Но музыка сама по себе – язык универсальный, и не обязательно штудировать теорию, чтобы в этот мир войти. Попробуй выбрать одно произведение, которое привлекло внимание – и пообщаться с ним, как с живым человеком. Вслушаться. Музыка же как и человек — открывается охотно, если проявить к ней живой искренний интерес.

– Первый релиз «Hidden Place | Secret Life» был посвящен обнаружению и осмыслению себя в резко изменившемся пространстве. Новый «Not Here Yet Not There Anymore» – исследованию лиминальности и состояния «между». Почему такая тема, как вы к ней пришли? Можно ли сказать что одна тема продолжает другую?

– Можно сказать, что тематически они вытекают один из другого. Первая тема была посвящена потере внешней опоры и поиску в себе ядра, которое остается неприкосновенным. Внутренняя опора – hidden place, secret life – жизнь, которая внутри тебя все равно происходит и которую невозможно вытравить.

Если на первом этапе из-под нас вышибло внешние опоры, то на втором мы все еще дрейфуем в этом открытом пространстве. Название второго релиза я придумала, когда переезжала из одной квартиры в другую уже в Варшаве. Это состояние «уже не здесь, но еще не там», когда уже стёрто старое пространство, которое только что еще существовало, имело свою атмосферу, которое ты наполнял своей жизнью. А тут оно уже лежит в коробках, у тебя голые стены, и ты понимаешь, что ментально ты уже не в этом пространстве, уже не хочешь в него вкладываться. Но до следующего ты еще не доехал и не устроил там свою жизнь заново.

Ты оказываешься в таком подвешенном состоянии, в котором метафорически можно застрять надолго: старая дверь уже закрылась, новая еще не открылась. Это состояние, в котором ты не можешь свободно двигаться. Или кажется, что не можешь, потому что до какой-то точки еще не дошел.

Я наблюдаю, что это состояние сейчас совершенно повсеместно. Это не только моя личная история, не только беларусская история – это, в принципе, глобальная история большой смены миропорядка.

Часто это состояние неопределенности, прозрачности очень сильно пугает. Нам кажется, что жизнь может происходить только в одной из конкретных точек: в точке А ты живешь, в точке Б ты живешь, а в этом промежуточном состоянии как будто просто болтаешься, не живешь по-настоящему, как в зале ожидания. Синдром отложенной жизни включается у многих: ты не можешь себе чего-то позволить, потому что тебе кажется, что ты еще не в той точке, в которой это уже допустимо. А на самом деле это состояние тоже может быть очень наполнено жизнью.

Мы не задавали композиторам жестких тематических рамок – только название и примерное описание. Меня очень порадовало, что одна из композиторов решила обратиться к теме беларусской мифологии, фольклора. Эти дремучие пущи, мельницы, русалки, сказочное состояние междумирья, где, блуждая, натыкаешься рано или поздно на курьи ножки избушки Бабы-яги, которая по сути – страж, пограничник на переходе между мирами. Это волшебное пространство, в котором происходит очень много внутренних трансформаций, перерождений даже. И это может быть очень глубокий опыт, который ты можешь пройти, что-то вынеся для себя.

Это те же карстовые лабиринты, в которые нас отправляет второй композитор — такое прощание с иллюзиями. Когда ты сам потерян, у тебя потеряны внешние ориентиры, и тебе нужно найти в себе ведущее ядро, которое на интуиции выведет тебя в итоге из этой пещеры на свет. Для меня вся эта тема междумирья и перехода – прежде всего, про поиск собственной субъектности.

– Вы не сильно акцентируете на этом внимание, но мне кажется важным, что в обоих проектах композиторы, которые писали музыку, находятся в Беларуси, а исполнялась она уже за ее пределами. Как это отражается на проекте? Что привносит этот контекст?

– Это строит мосты между реальностью, которая есть там, и той, которая есть здесь. Там сейчас нет возможности такую музыку записывать. Насколько я знаю, там давно никто особенно не придавал значения созданию подобных записей в принципе. А это очень важная работа. Это документирование, слепок современности, то, что мы оставим будущим поколениям как беларусскую музыку. Потому что, если этого не делать, будет очень легко потом сказать, что у беларусов нет своих композиторов, нет своей академической музыки, нет своей музыкальной традиции, как это уже происходило много раз в нашей истории.

Нам важно давать голос тем, кто там остается, кто может продолжать творить в текущих условиях. У нас есть возможности показать это миру, которых там сейчас нет. Есть исполнительский аппарат, который мы можем здесь собрать и все реализовать, чтобы люди не писали в стол. Такая сетевая модель взаимодействия уже выработана, протестирована дважды и показала себя как очень рабочая.

Я не знаю, насколько бы это отличалось с художественной точки зрения, если бы мы, например, работали с композиторами, которые живут за границей. Можно ли было бы проследить серьезное отличие? Мне лично кажется, что вряд ли оно было бы очевидным. Потому что творческие люди часто живут по большей части в своем мире. Это их собственный голос и художественный язык – который наполняется чем-то извне, конечно же, до определенной степени обусловливается контекстом, но в таких вещах, тем не менее, очень много личного, авторского. По крайней мере, мы стараемся работать с такими композиторами, у которых есть свое независимое, авторское виденье.

– А если говорить про исполнение, насколько музыкантам и дирижеру важно, чтобы музыка, которую они исполняют, откликалась их внутренним процессам и переживаниям?

– Задача – настроить коллективную синергию. У профессиональных музыкантов это, по-хорошему, не должно зависеть от того, насколько им самим музыка откликается. Хотя всегда, конечно, классно, когда тебя цепляет то, что ты исполняешь. Но профессионализм не в этом заключается.

В этом и мастерство дирижера. Эти произведения создавались под кураторством Ивана: он помогал композиторам их дошлифовать под наш состав, тут огромная совместная работа была проделана. И потом его же задача – донести это до музыкантов так, чтобы им откликнулось, чтобы они понимали, что играют, о чем, для чего и почему именно так. Здесь во многом заслуга дирижера.

Людям всегда интересно, зачем вообще дирижер существует: все музыканты опытные, все по нотам, сами все сыграют. На самом деле то, как это будет звучать в итоге как целое, очень зависит от человека, который это видение задаёт, и от того, насколько он умеет из отдельных музыкантов создать слаженный коллектив, который больше, чем просто сумма частей. Дирижер – это вот именно такой стратег.

– Новый релиз вышел совсем недавно, и, наверное, об отклике говорить еще рановато. Но если он уже есть, в том числе на прошлый релиз, где и у кого ваш проект находит отклик? От какой аудитории хочется больше внимания: беларусской, польской, международной, профессиональной или массовой?

– Мне кажется, нам было бы довольно сложно рассчитывать на массовый успех, потому что это все-таки не условный дуэт под гитару. Это не то, что понятно сразу, с лету, цепляет хуком или бьющей в болевые точки лирикой. Наш музыкальный материал сложнее, масштабнее, объёмнее. Он требует собственного душевного вклада слушателя, вчуствования.

Пока еще сложно говорить о том, насколько это стало популярно, не так много времени прошло после релиза. Но нам всегда прилетают очень ценные отзывы, благодаря которым мы понимаем, зачем это делаем. Их может быть не так много, но они такого качества, что ты понимаешь: этому человеку ты сейчас, возможно, дал надежду на что-то. И такой человек, как правило, не один.

Это в том числе и музыканты, и беларусское профессиональное сообщество. Люди видят, что живой, действительно творческий музыкальный процесс происходит, несмотря на все события и ограничения – что кто-то умудряется делать достаточно масштабные вещи, что это в принципе возможно. Мы здесь, наверное, флагманы в своем роде – потому что я не знаю других беларусских историй, чтобы кто-то собирал оркестр для записи нашей современной музыки. Больше на слуху либо хоровые, либо камерные проекты, с гораздо менее сложным производственным циклом – либо коммерческие, исполняющие то, что хорошо продается – симфорок, например.

Я думаю, сам факт того, что мы это реализовали уже дважды, – уже успех. Проект вряд ли может претендовать на баснословные охваты. Но мне кажется, он постепенно наращивает свой круг союзников, единомышленников, любителей и ценителей. По чуть-чуть, как вода камень точит, находит свою аудиторию.

– Это правда масштабный проект, а условия эмиграции добавляют сложностей: не всегда просто получить доступ к необходимым ресурсам. Недавно ты написала колонку о том, как эти ресурсы распределяют институции, которые ими обладают. Расскажи про свой менеджерский опыт: где получается находить поддержку, а где сложно и хотелось бы больше? Что нужно делать, чтобы такие проекты получали поддержку и развивались?

– Это очень тяжелый, больной вопрос. Как я писала в своей колонке, возможностей податься на гранты, на финансирование очень много. Мы в основном занимаемся этим вдвоем, и Иван отвечает за творческую, непосредственно художественную часть. Мне же не всегда хватает ресурса и времени даже все эти возможности обрабатывать. Но практически в каждой из таких возможностей есть свои нюансы – и иногда приходится крепко подумать, прежде чем во что-то ввязываться.

Но с поддержкой культуры в последние годы повсеместно довольно сложно. Я была на международном мероприятии, где озвучивались цифры по пожертвованиям в разных секторах, и культура там болталась в самом конце списка, имея всего 4% общей поддержки. В такие времена, как сейчас, это почему-то считается чем-то не очень обязательным, избыточным – для хороших времен (которые непонятно, когда наступят). Ориентация прежде всего на острые социальные проблемы, которых всегда выше крыши. И мне приходилось сталкиваться с мнением, что культура выживет сама.

Она действительно как-то выживет, конечно. Мы были в Майданеке однажды, ходили по музею, где были выставлены предметы, которые заключенные держали в бараках. Там были скульптурки, вырезанные из камушка, маленькие портреты, нарисованные незнамо как добытыми красками, начирканные обожженной спичкой. То есть даже в таких нечеловеческих условиях у людей оставалась тяга к культуре, к искусству, к творческому самовыражению. Стремление создавать неутилитарные объекты по свободному движению души, просто из какой-то внутренней потребности – это, на мой взгляд, одно из высших проявлений свободной воли. Это было, есть и будет. Но если культуру и искусство не поддерживать на институциональном уровне, оно все и выживет в форме таких вот маленьких артефактов, которые будут находить потом в камерах концлагерей, потому что мы просто передеремся друг с другом за кусок хлеба. Культура – это то, что напоминает нам, кто мы, дает смыслы, дает надежду, удерживает от окончательного одичания, которое в последние годы, увы, только активно крепчает.

Со своей стороны я пытаюсь разговаривать с людьми, с представителями фондов. Им довольно сложно объяснить, зачем нужны такие проекты, зачем вообще больше внимания уделять культуре – как будто до сих пор есть глубинное восприятие творческого человека, художника, музыканта как человека, которому не нужны деньги. Очень много вариантов поучаствовать в чем-то бесплатно – за саму возможность показать себя и получить строчку в резюме. Есть резиденции. Но чтобы тебе просто выделили средства на творчество, на то, чтобы самовыразиться на своем художественном языке, не втискивая его в заданные финансирующей стороной рамки, – это совершенно утопическая, идеалистическая идея. Такое если и случается – то крайне редко, и точно не в нашем оркестровом контексте.

Почти всегда это привязывается к повестке. Искусство должно обслуживать некую идею. Творческий человек всегда должен доказывать свою полезность, выполнять KPI, способствовать решению социальных проблем. И он действительно может это делать очень классно. Но это, мне кажется, не первичная задача. Его основная задача – держать руку на пульсе, удерживать камертон человечности, генерировать смыслы, на мой взгляд. И то что мы конкретно делаем в Arsis Nova – это игра вдолгую, это не то, что может сию минуту предоставить подтверждения каких-то задокументированных, прости господи, социальных изменений – это работа на будущее, и реальная ценность её может стать очевидна вообще лет через сто.

Где выход из этого всего? Здесь, мне кажется, нет быстрых решений. Только со временем все начинает обрастать полезными связями, союзниками, единомышленниками, которые тоже начинают помогать, что-то предлагать, вкладываться. Такие проекты невозможно делать в одиночку или очень малым составом. Нужна поддержка извне, причем не обязательно финансовая. Например, кто-то может тебя кому-то представить – такие вещи бывают очень ценными. Потому что часто, когда ты приходишь сам, ты никому не нужен и тебя даже не воспринимают всерьез.

В польской среде, конкретно в нашей сфере, это, к сожалению, очень сложно. Она очень закрытая. Не сказать, чтобы совсем отталкивающая чужаков, но тебе нужно очень много доказать сперва, чтобы тебя туда пропустили. На это могут уйти годы. Хотя я думаю, что это характерно не только для Польши, а для большинства стран. Это почему-то в Беларуси так «исторически сложилось»: если ты приехал откуда угодно, не важно, насколько ты хорош и профессионален, ты по определению лучше, чем свои. Здесь это совершенно не так работает. Здесь за своими держат места очень крепко, и даже среди своих конкуренция очень немалая.

Шансы повышаются, если ты объединяешься с местными организациями, инициативами, выстраиваешь партнерства. Начинаешь работать над идеями, которые нас объединяют, а не отстраивают друг от друга.

Но как оркестр то, что мы делаем, – очень малая крупица того, что мы могли бы и хотели бы, если бы была более-менее постоянная материальная база. В этом и проблема грантовых историй: чаще всего это проектное финансирование. Проект закончился – и все. Ты дальше сидишь и не можешь что-то продолжать.

Постоянно действующий оркестр мог бы давать музыкантам постоянную работу или хотя бы частичную занятость, поддерживать непрерывный творческий процесс. Но для этого нужно серьезное стабильное финансирование. Кто бы его предоставлял? Мне кажется, поскольку на государственную поддержку мы особенно рассчитывать не можем, это должен быть круг меценатов, частных доноров и корпоративных спонсоров. Даже для того, чтобы подготовить программу, которая могла бы приносить коллективу собственный доход, нужны довольно серьезные инвестиции на старте. И в этом смысле мы открыты для предложений и обсуждений.

– А есть примеры союзников, инициатив, которые вас здесь поддерживают или поддержали и которые ты можешь называть?

– Ну, наверное, можно об этом уже объявить – например, в декабре у нас планируется концерт в Белостоке со смешанной программой польско-беларусской музыки под рабочим названием Musica Oscura. Это произведения композиторов, которые сейчас находятся или в свое время находились на периферии: их музыка не исполнялась, они были вынуждены уезжать в эмиграцию. Среди польских композиторов есть те, кого впоследствии открыли заново.

Здесь нашим союзником выступила польская фундация Pomoc Polakom na Wschodzie. Мы с их поддержкой получили на этот проект финансирование от польского Министерства культуры. Вряд ли это получилось бы, если бы мы подавались сами, от своего имени, потому что конкуренция за такое финансирование очень жесткая.

С помещениями пока ни разу не удалось договориться, чтобы нам кто-то предоставил их бесплатно, потому что они требуются довольно специфические. Но удается находить то, что хотя бы не стоит космических денег, и договариваться на нормальные условия. И с такими контрагентами у нас зато складываются часто хорошие партнерские отношения.

Чтобы кто-то сказал: «А вот бесплатно поможем, сейчас дадим», – с таким мы особо не сталкивались. Я к этому в целом нормально отношусь – я в таких взаимоотношениях выше ценю надежность и адекватность, чем бесплатные какие-то плюшки. И сама, например, никогда не позову музыкантов поиграть бесплатно. Я считаю, что люди, которые столько лет, а то и десятилетий посвятили освоению мастерства игры на инструменте, не должны работать за еду. Мне бы хотелось иметь возможность работать с классными профессионалами и достойно платить им за труд. Поэтому я всегда стараюсь бюджеты планировать так, чтобы никто не работал себе в ущерб.

– Что еще в ближайших планах у Arsis Nova, о чем вы готовы рассказать?

– Есть интересные идеи, которые сейчас в разработке, но говорить о них публично пока рано.

А вообще мы мечтаем о своем музыкальном театре здесь, который мог бы заниматься именно творчеством.

Музыканты в эмиграции часто вынуждены играть на условных «халтурах», некоторые меняют профессию, вынужденно кладут инструмент на полку – и это нередко очень талантливые и профессиональные люди, и мне всегда дико обидно, когда такое происходит. Попадая в наш проект, они часто очень благодарят за возможность участвовать в живом творческом процессе. Мы видим, насколько это ценно и для беларусской культуры в целом, и конкретно для этой профессиональной среды.

Не всем, к сожалению, удается здесь найти себя в профессиональной сфере, устроиться в театр или филармонию, потому что, опять же – очень высокая конкуренция даже среди своих. Поэтому я бы очень хотела, чтобы у нас была возможность дать этим классным беларусским музыкантам постоянную работу здесь, в оркестре, который мог бы стабильно заниматься таким творческим процессом – и продолжать давать голос беларусским композиторам. И для этого нужны немалые ресурсы.

Но я очень люблю один французский лозунг из 1968 года: «Будьте реалистами – требуйте невозможного». Чем масштабнее мечта, тем больше шансов сделать больше на пути к ней.