Reform.news працягвае праект «Культурная Re:візія», у якім праз тэксты беларускіх крытыкаў спрабуем скласці мапу культурнага ландшафту ў Беларусі і замежжы.
Сёння ў нашым праекце аўтар не зусім звычайны — музыкант Сяргей Пукст, які ў дасціпным і правакатыўным тэксце разважае пра гісторыю свайго поспеху. А дакладней — маэстра робіць спробу аналізу ўласнай творчасці да і пасля эміграцыі, звяртаючыся да дуэлі са сваім альтэр-эга — персанажам пост-шансанье Георгіем Дабро, які аказаўся запатрабаваным у беларускай Польшчы больш, чым творца, які яго выдумаў. «Возможно, Добро удовлетворяет какой-то кринж-запрос, такой актуальный вид стендапа, когда ты не понимаешь, а шутка ли это собственно?», — задае сабе пытанне музыкант-авангардыст.
***
Пукст. Начало
В этой статье я расскажу о нетипичной, даже слегка безумной (это не фигура речи) истории своего успеха.
Меня можно считать артистом из 1990-х. Конечно, я начал как бард и как участник группы «Король пчел» еще в 1986-м, но Сергей Пукст как «музыкант-авангардист» родился в 1994 году, когда мы с Антоном Кривулей вышли на сцену легендарного минского клуба «Резервация». На концерты тогда набивалось до 100 человек. Эпоха менялась прямо на глазах. Мы делали искусство, а потом кто-то назвал это «нон-конформизм».
Для меня в музыке первичным был конфликт, или внезапные, как правило, диссонансные звуковые сочетания и изломанные мелодические линии, которые каким-то чудом сплетаются в гармонический нервный клубок. Плюс глубоко спрятанный, желательно зашитый в подсознание, сюжет песни. Зрителям я старался и стараюсь это продать через исполнительские ужимки Чака Берри и звезд раннего рок-н-ролла.
Помню, как в той же «Резервации» собралось человек 60. И я подумал — а зачем они будут смотреть, как я визжу тут, катаясь по сцене? Намного интересней будет, если они увидят меня ПОД сценой. И действительно народ наклонился, потом кто-то даже встал на четвереньки, глядя как я беснуюсь, с фонариком, примотанным к микрофону среди арматур под сценой, в то время как группа безмятежно играла у меня над головой.
То есть никто толком не понимал, что я делаю. Я этого не понимал тоже. Мы осуществляли какой-то вибрирующий в пост-советской затхлости запрос на свободу, который едва могли сформулировать сами.
С течением времени народ на концертах понемногу редел.
В 2010 году я уже обнаружил себя на музыкальном ринге СТВ с Виктором Калиной, где мастер блатного слова благополучно меня убрал, потому что безумие осталось в прошлом. А он играл не на струнах творческого поиска. Маэстро играл на струнах сердец.
После 2020 года я мог уже выступать только нелегально: моё имя попало под негласный госзапрет даже в привычном «Граффитти». На меня как на артиста перестали выдавать гастрольное удостоверение, что означало, что моё имя нельзя ставить на афиши. Обо мне узнавали только через сарафанное извещение и существовал я исключительно на добровольные пожертвования. Знаковые фестивальные артисты вроде бы уехали, а меня на фестивали все равно приглашать было нельзя. Я чувствовал себя просто локальной полузвездой, донатно болтающейся по клубам.
Я бился, запертый в ракушке своей локальности. А потом… случилась эмиграция.
Инопланетный гость/Иное я
Удивительно, но стать чем-то большим в Польше, куда я переехал, мне помог Сергей Чалый, который пригласил меня выступить на своем шоу. Это, в том числе, запустило моё появление в ряде беларусских СМИ: от «Еўрарадыё» да «Нашай Нівы», (где я парадоксальным образом призвал отменить родной для себя русский язык). То есть внешне я (что кажется, не вполне типично для многих) благополучно переехал в другую страну.
Меня приняли. Внезапно Сергей Пукст оказался артистом, которого ждали. Которого открыли — с особеной теплотой и те, кто был знаком с моим творчеством, и те, кто впервые его услышал.
Но важно отметить, что за бугор я перебрался не один. Со мной вместе перевалил продукт моего авторского стеснения, созданный в минуту крайнего финансового отчаянья — пост-шансонье Георгий Добро. Мой альтернаривный сценический доктор Хайд, который родился в середине 2010-х, как продукт дистиллированной ненависти. Химическая реакция на заслуженную феминистку Беларуси Ирину Соломатину с одной стороны (после ее лекции Георгий явился миру), и народных артистов России Стаса Михайлова и Льва Лещенко — с другой.
Георгий Добро был, в первую очередь, естественной реакцией на омерзительно-задушевные метафоры российских шансонье и советской песенной культуры. Меня здесь интересовала возможность проговорить самцовскую сущность героя, которая как бы случайно выглядывала из-под карамельной текстовой шелухи.
Этот герой — конденсированный бабник и бонвиван, сексплуататор и социальная плесень выдавал концептуализированно пошлейший псевдокоммерческий продукт.
Забавно, но внезапно Георгия Добро неожиданно приняли панки. На одном из концертов в Минске под «Сегодня снова на работу не пойду» парни замбомбили горячий слем и, в целом, оказали Добро какой-то невероятно теплый прием.
Но трушную публику провести не удалось. Помню, на какой-то шансон-солянке на меня дохнуло ощутимым холодком недоверия. Натуральный зритель почуял в эскападах пост-шансонье некий подвох, концептуальную червоточинку, угрюмо взирая на персонажа и молча дожидаясь конца сета. Челлендж на искренность был провален.
В Беларуси Пукст, и Добро были проектами разделенными. Добро любили художники и панки, интеллектуалы и дети. Пукста — романтики и музыканты.
В эмиграции произошло что-то неожиданное: постшансонье Георгий слился с Пукстом, а после и вовсе воткнул в него, то есть в меня, кровавый кинжал забвения.
Воцарение чужого
Оказалось, что здесь в эмиграции нужен не совсем я.
Как же, — спросите, — а премия «Павага» на Сцене Хмельной? Как же шоу и многочисленные интервью?
Надо сказать, что я сам сделал все, чтобы случилось именно так. Проект Георгий Добро задумывался вполне модно, то есть как прожарка поп-музыки 1970-х — 1990-х годов. И каким-то образом Добро, переехав сюда, захватил и моду на актуальные нынче 1980-е, и стал, пусть и двусмысленным, но вполне комфортным медиумом ностальгии.
Как же случилось, что эта, по сути, бездушная кукла, одержала верх?
Да я ведь сам сознательно насыщал поп-болвана наиболее ненавистными словами и образами (моя половинка, человечек, в духах…нотки отчаянья). Однако, из квадрата этого образа проект все-таки не совсем работал. И тогда, шаг за шагом, я начал пропитывать поначалу оловянный образ Георгия собственным артистическим содержанием. Голем ожил, пошевелил сначала пальчиками, зашмыгал носом, запел и, в конце концов стал окончательно похож на живого человека. Помню как я, или уже с полным спектром чувств праймовый Георгий, «разрывал» на дне рождения Джонни Космика. Это было нечто.
Собственно, следует отметить, что pukst здесь тоже не отдыхал. Буквально той же осенью сразу после приезда я пересекся с реактивным драммером Вовой Агаяном. И у нас образовался традиционный, привычный уже состав — вокал-гитара-ударные. Уже следующим летом мы готовили программу и несколько скомканно, наспех, записали альбом, потому что хотели заявиться на какие-то летние фестивали, но предложений не последовало.
И альбом Jawfish при всем ситуативном обаянии, рассматривался, скорее, как набросок, заводной, но второстепенный и, таким образом, пролетающий мимо традиционных обзоров белмузкритики.
При том, что были, конечно, участия в фестивалях концертного агентства КШТАЛТ, куда набивалось до 300 человек, но это были солянки, где pukst/agayan делили сцену с такими модными парнями, как «Сербский нож» и Syndrom Samazvanca.
По ходу недавнего евротура, задуманного изначально, как мои (Пукста) сольные выступления для белорусских комьюнити, разбросанных по Европе, снова как бы рандомно стал появляться этот надувной персонаж.
Для второго балтийского тура мое порабощенное сознание уже организует сплит-концерты с Георгием.
Боль и надежда
Идея была следующей — Сергей Пукст напрягает, а Георгий разворачивает душу слушателя. Роль хедлайнера даже не обсуждается. Георгий перехватывает инициативу и диктует условия.
Но ведь мне всегда казалось, что такой уродливый патологический сексизм, ода вопиющего разлагающего маскулинного свинства не откликнется никак тут, в Польше, в царстве хотя бы условной европейской справедливости. Что эти сугубо внутренние, читай, беларусские шуточки, здесь будут уже восприняты как моветон.
Я ведь хотел вкачать в Георгия такую избыточность, чтобы слушателя начало просто выворачивать как только он услышит, в принципе, любую попсу. Я был уверен, что уничтожаю именно «классового врага». Если слушателя нельзя заставить слушать интересную музыку, то можно сделать передозировку с ядовитой концентрацией соплей в сахаре. Я не учел только того, что как только хотя бы край одежды затянет в любой сугубо инерционный поп-механизм, то тебя смолотят в великолепный паштетной консистенции поп-фарш — где из тебя слепят всё, что захочет клиент. Поп-котлетку, поп-пельмень или поп-чебурек.
Финал эпопеи был весьма ироничен — статья о Георгии Добро появилась на портале «Русского Шансона», хотя до высот таких настоящих беларуских шансон-звезд, как Владимир Ухтинский или Виктор Калина (который, для пущей убедительности даже получил реальный тюремный срок) мне, конечно, весьма далеко. По большому счету, Добро остался нашим сугубо беларуским клубным проектом. Тем не менее, система благополучно апроприировала, переварила и, даже не икнув, сплюнула косточки от всех моих философских надстроек.
Возможно, Добро удовлетворяет какой-то кринж-запрос, такой актуальный вид стендапа, когда ты не понимаешь, а шутка ли это собственно? Может, это восьмидесятское «хюгге» позволяет спрятаться от лязгающих над ухом челюстей капитализма в уютный брежневский плед? Возможно, в песнях Георгия есть необходимая ироническая дистанция, чтобы взглянуть на наше прошлое и настоящее со стороны?
Думаю, образ пост-шансонье естественно вошел в пространство новых беларусов. Вполне нормального, состоявшегося или не очень, но быстро взрослеющего поколения. Сколько бы тебе не было биологических лет, эмиграция моментально лечит от выученного инфантилизма и приучает мыслить самостоятельно. Когда ты критически воспринимаешь не только идиотские запреты на родине, но и шутки над гендерными стереотипами.
И все же меня постепенно отпускает. Если перефразировать одного сомнительного и очень циничного поп-персонажа: «малый поумнел». Моя деволюция налицо, но она хотя бы проходит весело. Георгий, потягиваясь, распрямляется во все более привычном теле, и, презирая общепринятую вертикальную иерархию, стремительно развивается куда-то вбок. Где нет ни музыкального, ни человеческого конфликта.
А я, теперь посторонний наблюдатель, просто жду следующего этапа. Когда уже сам Георгий, вернее, его воистину искусственный интеллект вооружится метасамоиронией и наконец-таки выжрет себя изнутри.
***
Праект падтрыманы праграмай ArtPower Belarus і фінансуецца Еўрапейскім Cаюзам.
Падпісвайцеся на культурныя навіны Reform.news у Telegram
