Бар "Руки вверх". Фото: yandex.com/maps.
Reform.news працягвае праект «Культурная Re:візія», у якім праз тэксты беларускіх крытыкаў спрабуем скласці мапу культурнага ландшафту ў Беларусі і замежжы.
Як змяніўся Мінск за апошнія гады? Як адбіліся на яго культурным жыцці рэпрэсіі, цэнзура і расійскі ўплыў? Якія стратэгіі сёння фарміруюць яго культурны ландшафт? У новым матэрыяле ананімны аўтар даследуе бачнае і нябачнае (жыццё) гораду, які няглядзячы на зачысткі працягвае знаходзіць свае формы культурнага існавання. Што мы можам убачыць ў Мінску, (не) напружваючы зрок? Чаму візуальны камфорт стаў галоўнай формай бяспекі і ці засталося ў горадзе месца для сапраўднага досведу? Аўтар спробуе асэнсаваць горад і характар яго (культурных) трансфармацый.
***
«Школа готовит нас к жизни, которая не существует»
Альбер Камю» Миф О Сизифе», 1942
Мне кажется, что, пожалуй, только в начале и середине 1990-х можно было легко и без всматривания наблюдать Минск, как пространство, где проявляются разные культуры, субкультуры; место с множеством активностей, начиная от бесплатных или копеечных показов альтернативных и интеллектуальных фильмов, дискуссий до концертов и выставок, которые проходили в абсолютно разных пространствах или прямо на улицах.
Но постепенно город становился все более и более единообразным, вычищался от видимого многообразия, превращаясь в ясно считываемое спокойное усредненное серо-умбровое прибранное место. К концу 1990-х — началу 2000-х вся пестрота Минска словно ушла в тень и стала невидимой. Нет смысла останавливаться и описывать причины этого «преображения». Казалось, что вся не поп-, экспериментальная-, не коммерческая-, назовем ее альтернативная культурная жизнь уснула, пропала, смолкла (за малым исключением). Чтобы ее увидеть, нужно было быть ее частью — или ее воспроизводить, или потреблять.
О бурном вариативном прошлом мы можем иногда прочитать в постах, реже в статьях очевидцев того времени. Ее не изучали и не описывали, не выстраивали тайм-лайны, не собирали интервью и данные. Проще говоря, ее не фиксировали и не изучали систематически, как явление. Это, в свою очередь, создает ощущение невидимости и пустоты, «обнуления» — тема, которая, как мне кажется, уже как оскомина, всем надоела, но все еще оставляет свой терпкий и неприятный привкус. Утрата видимой пестроты и вытеснение альтернативных форм культуры из публичного поля не означали их реального исчезновения — скорее, они изменили способы существования, переместившись в менее заметные, фрагментарные и уязвимые — «партизанские» (еще один термин, который часто используется для описания ситуации в беларусском культурном поле). Но, возможно, невидимость стала не признаком пустоты, а следствием отсутствия фиксации, языка описания и внимания со стороны исследователей, медиа и институций?
К счастью, с конца 2010-х ситуация изменилась и Минск словно проснулся, стали появляться новые культурные пространства, активности и инициативы (галерея «Подземка», позже «У нескладовае», культурное пространство «ЦЭХ», «Dotyk», MAKEOUT, ПЭН-центр, TUT.BY, Art Aktivist, ECLAB, «Новая Европа», 34 mag, культурный центр «Корпус» и многие-многие другие). Они превратились в точки притяжения, реализации и формирования разнообразного культурного контента города. Эта альтернативная жизнь начала прогрессировать и становиться видимой отчасти из-за того, что изменилось функционирование информационного поля за счет развития интернет-технологий и социальных сетей. Другими словами, появление в конце 2010-х годов новых культурных пространств и инициатив показало, что город сохранил потенциал к самовозобновлению, а цифровая среда успешно компенсировала ранние пробелы, сделав альтернативную\неофициальную культуру более связной, узнаваемой и видимой.
Однако события 2020 года изменили все на культурном пространстве Минска и страны в целом. Двадцатый год вновь радикально сузил поле видимости неофициальной культуры и поставили под вопрос привычные формы ее присутствия в городе. Казалось, что наступит кошмарная, удушающая тишина.
Альтернативная культурная жизнь Минска в последние время существует в парадоксальном режиме: между исчезновением и присутствием, тишиной и упорным продолжением. В культурном поле сильно сместились и изменились точки напряжения и тенденции.Они связаны не только с внутренней ситуацией в стране, но и с трансформациями, которые происходят во всем мире.
Безусловно, что часть культурных акторов ушли в underground. Вернулись практики времен СССР, это закрытые формы показа искусства, концертов, лекций и встреч — квартирники. Информацию о них можно получить только по «сарафанному» радио, реже можно увидеть в социальных сетях (но надо знать на кого подписаться). Поэтому учитывая специфику ситуации, тут не будет никакой информации, имен о подобных ивентах. Это все невидимо и, как уже водится по традиции, неописуемо. Только причины неописанного другие.
Одной из заметных тенденций последних лет стало доминирование визуального, то есть преобладание формы, образа и визуального эффекта над содержанием в восприятии культурного продукта. Визуальное становится ключевым инструментом вовлечения зрителей и формирует их ожидания.
Так, например, давно работающие и известные площадки — Национальный художественный музей и Центр современного искусства переполнены посетителями. Благодаря работе предыдущей команды музея, приблизительно с 2018 года Национальный художественный стал накапливать новую аудиторию используя определенные стратегии.
Это популяризация искусства через работу с соцсетями, особенно через экскурсии и отказ от академического языка в пользу живого сочетания повседневной речи и профессиональной терминологии — тут можно вспомнить Никиту Монича. В свою очередь это вызывало большой резонанс в соцсетях меняя представления об искусстве, музее и его публике. По сути, эти экскурсионные форматы напоминали перформанс или шоу, что оказалось эффективным способом привлечения аудитории.
Второй важный тренд, заданный прошлой командой, это введение, скажем так, дизайна экспонирования и понимание выставки, как отдельного произведения (кураторская работа Дмитрия Солодкого) вместо традиционной развески работ. И это оказалось то, что нужно для зрителя в условиях культуры, которая стала не просто цифровой и экранной, но еще должна быть фото- и видео- геничной, чтобы ее можно было запостить в соцсеть. Содержательная компонента тут уходит на второй план, она может или «провисать» у кураторов или ускользать от зрителя, это не столь важно. Несмотря на то, что сейчас в музее нет таких перформеров-экскурсоводов и фотогеничных выставок, зритель, словно по старой памяти, наполняет залы. Возможно, чтобы наполнить свои соцсети? Эту перформанс составлявшую в работе с аудиторией и тенденцию к доминированию визуального мы сейчас наблюдаем в НЦСИ, особенно на выставках кураторки Дины Данилович.
В данный момент ее выставки являются наиболее популярными и успешными в Минске и именно на них вы увидите самое большое количество интересных молодых художников\ц и критические арт-высказывания.
В целом, тематики выставок минских галерейных пространств, например таких как DK, A&V, «Арт-Фабрика», «Арт-Беларусь» и другие площадки, не выходят в критическое поле.
Минский зритель\ца отдает предпочтение визуальному и в театральной сфере. На спектакли Евгения Корняга, у которого визуальное формирует всю композицию, создавая невероятную фотозону для артистов и зрителей, билеты распроданы задолго до показов. Зрители буквально «положили» сайт за час по продаже билетов на премьеру в 2025 году.
Минский современный потребитель\ца искусства и культуры все чаще отдает предпочтение визуальному продукту даже в тех случаях, когда его содержательное наполнение очевидно ослаблено, и это общемировая тенденция. Визуальность наилучшим образом соответствует логике общества позитивности, описанной в своих книгах Бен-Чхоль Ханом (философом, который диагностирует современность). Визуальный образ мгновенно считывается, вызывает аффект и легко встраивается в поток цифровой коммуникации.
Значит ли это, что в условиях постоянной перегруженности информацией и дефицита внимания культура словно перестает быть пространством опыта и становится частью режима потребления, где ценится не глубина, а скорость и узнаваемость?
В терминах Хана, визуальное вытесняет содержательное потому, что оно лишено негативности — не ранит, не сопротивляется и не требует изменения субъекта, предлагая вместо этого гладкий, позитивный и социально одобряемый культурный опыт. И если держать во внимании не только этот тренд как общемировой, но еще и учитывать текущую ситуацию в стране, то этот уход в визуальное пространство, лишенное анализа и негативности, напоминает практику эскапизма. Видимая культура города создает пространство, где человек может избежать стресса, тревог и страха.
Что еще мы можем увидеть в городе, не напрягая зрения?
Конечно, общемировой тренд на ретро! Регулярные маркеты минского Open-шкаф, виниловые маркеты.
Open-шкаф, например, длится несколько дней и включает в себя не только продажу домашнего секонд-хенда, но и изделия различных современных дизайнеров, диджей-сеты, иногда концерты, что-то похожее на арт-инсталляции. Снимаемые пространства достаточно большие, что создает атмосферу мола, просто сейчас в нем гуляют новые фланеры.
К тренду ретро можно отнести и появление новых баров, рюмочных, коктейльных, которые воссоздают атмосферу прошлого от брутального совка («Пивная №1») до бандитской эстетики 1990-х («Руки вверх») и гангстерской Америки. Тут все зависит от настроения и запроса. Это ретротопия Баумана в действии, с ее идеализированным прошлым, которое создается как утопия, нечто безоблачное и беспроблемное.
Зигмунд Бауман связывает ретротопию с разочарованием и утратой доверия к институтам, ощущением уязвимости в условиях глобализации. Основным способом ее конструирования является заимствование визуальной составляющей, без настоящего смысла и знания о прошлом. Это симуляция, выстроенная исключительно во внешне привлекательных тонах, обращенная и к прошлым формам социальной организации, якобы более понятным и надежным. То есть можно сказать, что с одной стороны ретро-тренд — это мировое и модное явление, с уходом в визуальное доминирование и пустым или замененным смыслом, но в нашем случае оно так же работает и в сторону эскапизма, создавая реальность, где не надо думать, анализировать, действовать.
Что со смыслом? Есть ли в Минске проекты с культурно-образовательной составляющей государственных институции? Конечно, есть. В инстаграме регулярно появляется реклама лекций, семинаров, кинопоказов с обсуждениями. Иногда за этим потоком сложно уследить и понять, перед нами устойчивый проект или разовая попытка произвести интеллектуальный продукт. Кто эти лекторы, какие институции за ними стоят и каковы их цели?
Чаще всего образовательный контент сегодня существует в многофункциональных пространствах, совмещающих лекции, концерты и диджеи-сеты: старая «Песочница», Accidental Point, новое Echo и другие. Эти места формируют ощущение насыщенной культурной жизни, где знание становится частью досуга.
Accidental Point — пожалуй, самое значимое место в Минске сейчас, с разнообразным контентом, как музыкальным, так и лекторским. Оно популярно в том числе и потому, что вход на мероприятия здесь часто свободный — редкий случай доступности в этой сфере.
Проект Mooon+ предлагает иной сценарий: кино, лекции, дискуссии, красивый и комфортный зал, может, и бокал вина, и чувство причастности к закрытому кругу.
Похожее ощущение создают курсы альтернативного образования «Факультатив», где знание подается как опыт избранности и самоуглубления.
Исключением из этого элитарного мира является, пожалуй, новый «Центр беларусской драматургии».
В целом, существует большое количество проектов, в которых затруднительно определить компетентность экспертов (Camera Obscura или «Букпросвет», Six_stars_space и так далее), так как один и тот же эксперт может читать лекции, например, по СДВГ и философии, или коуч НЛП дает материал о когнитивных искажениях.
Прекрасно, когда интеллектуальный образовательный продукт может быть доступен минчанам\кам, вписан, так сказать в его\ее повседневность, и ты можешь найти и подобрать себе то, что хочешь. Однако большинство этого образовательного контента завернуто в эстетическую и статусную оболочку. Стоимость единичной лекции — около 10 евро и выше — превращает знание в форму культурного люкса, доступ к которому повышает социальный и символический капитал. Здесь важна не столько длительность процесса или усилие, сколько сам факт участия, присутствия, принадлежности к «осмысленному» сообществу.
Можно сказать, что знания тут рассматриваются, как нечто эксклюзивное, как тяжелый люкс в моде, и присоединившись к этому клубу, ты повышаешь свой статус и бренд. Курсы, лекции и интенсивы обещают «глубину» без усилия, опыта и конфликта, предлагая вместо этого структурированные инсайты, мотивационные нарративы и эстетически оформленный контент. Этот маркетинговый продукт — супермаркет самосовершенствования — легко интегрируется в личный бренд.
В современном мире культа успеха и потребления индивид мыслится как предприниматель самого себя: ему надо быть видимым, интересным, рефлексивным и постоянно развивающимся. Отсюда знание подается как эстетически оформленный и статусный продукт, а не как процесс, требующий времени, усилия. Сложность для аудитории в поиске образовательного контента в этой ситуации заключается в том, что внешние маркеры качества — визуальная подача, харизма лектора, ясные обещания результата и позитивный тон — подменяют содержательные критерии знания. Создается иллюзия глубины. И в этих условиях мнимой глубины аудитории все труднее отличить критическое мышление от его имитации, а процесс обучения — от мотивирующего потребления.
Таким образом, обращение к идеализированному прошлому и доминирование визуального создают комфортную, эстетически привлекательную среду, в которой смысл уступает место настроению и эффекту. Ретротопия работает как форма эскапизма, предлагая безопасную альтернативу настоящему, где не требуется ни анализа, ни действия.
Негосударственный образовательный контент встраивается в эту же логику, предлагая знание как статусный и визуально оформленный продукт самосовершенствования. Глубина здесь не проживается, а демонстрируется — через участие, присутствие и принадлежность к «клубу осмысленных». В результате критическое мышление подменяется его имитацией, а образование превращается в элемент личного бренда. Формируется ландшафт, который выглядит насыщенным, но все чаще избегает реального интеллектуального напряжения и трансформации — он безопасный.
Не случайно именно в этом комфортном, эстетически оформленном и бесконфликтном городском пространстве столь заметным становится преобладание кавер-групп над авторскими проектами.
Клубные площадки вроде TNT ROCK CLUB или Beer &Wine регулярно переполнены, а их музыкальная программа в значительной степени состоит из воспроизводимых, уже знакомых форм — каверов самых разных жанров, от синти-попа до тяжелых. Кавер-музыка в данном контексте работает как культурная стратегия безопасности: она апеллирует к узнаваемому, не требует интерпретации и исключает риск — как художественный, так и социальный. В условиях города, где конфликтность и высказывание ограничены, репродукция оказывается предпочтительнее авторства, а повтор — надежнее эксперимента. Таким образом, доминирование кавер-групп можно рассматривать не только как экономический выбор или этап профессионального становления музыкантов, но и как симптом более широкой культурной логики, в которой ценится предсказуемость, узнаваемость и отсутствие напряжения.
Тем не менее, в Минске появились новые группы, участникам\цам иногда до 21 года и чаще всего они выступают в Beer &Wine. Тут так же проходят синтетические мероприятия, с одновременным показом художественных работ и музыки. На таких ивентах есть ощущение того, что ты попал в отдельное небольшое сообщество, где все друг друга знают и живут параллельной жизнью, и подобных групп много. Создается впечатление, что этому поколению молодых людей достаточно быть такими, какие они есть, и просто делиться своими увлечениями с публикой. Здесь важна не безошибочная узнаваемость, а сам факт высказывания и совместного присутствия. Это не протест и не альтернатива в полном смысле слова, а скорее, микро-исключение, тихая форма культурного расхождения с доминирующей логикой репродуктивной сцены.
В заключении хочу еще раз напомнить, что данный текст — это попытка описать в аналитическом ключе видимый и не запрещенный ландшафт культурной сцены Минска, сознательно избегая государственных институций и площадок (за исключением области искусства, так как в данный момент именно они доминанты).
Таким образом культурный ландшафт Минска сегодня выстраивается вокруг стратегий безопасности, узнаваемости и эстетического комфорта, в которых визуальность, ретротопия и репродукция оказываются наиболее устойчивыми формами культурного существования.
За внешней насыщенностью событий, пространств и инициатив все чаще скрывается отказ от риска, конфликта и длительного опыта — того, что традиционно формировало культуру как пространство трансформации. Ретротопия, мнимая глубина и репродукция работают как взаимосвязанные режимы эскапизма: они предлагают прошлое без травм, знание без усилия и творчество без высказывания.
Однако внутри этой бесконфликтной даже видимой сцены продолжают возникать хрупкие формы параллельного существования — локальные сообщества, ситуативные творческие жесты присутствия. Они не разрывают доминирующую логику, но указывают на то, что культурная жизнь города не исчезла, а лишь сместилась в зоны слабой видимости. Именно в этих промежутках между повтором и высказыванием, комфортом и напряжением сегодня и разворачивается вопрос о том, возможна ли в Минске культура как опыт, а не только как форма.
***
Праект падтрыманы праграмай ArtPower Belarus і фінансуецца Еўрапейскім Cаюзам.
Падпісвайцеся на культурныя навіны Reform.news у Telegram