Гражданка Латвии Алла Соколенко, проведшая в Беларуси почти 4 года после обвинений в шпионаже, рассказала о заключении в СИЗО КГБ и гомельской колонии №4. Она была освобождена 13 декабря 2025 года вместе со 122 другими политзаключенными.
В интервью правозащитному центру «Вясна» она говорит о психологическом давлении, которое применялось к ней с первых дней задержания, в том числе о «мягкой комнате» — подвале без окон с мягкими стенами, куда заключенных помещали за малейшие нарушения.
Алле приехала в Беларусь на несколько дней, чтобы сделать косметическую операцию. Вместе с подругой она собиралась уехать через несколько дней, когда к женщинам подошли сотрудники КГБ и сообщили о задержании. Вначале они подумали, что это розыгрыш: на следующий день у подруги Аллы был день рождения, и женщины решили, что это неудачная шутка ее мужа.
«Но нас посадили в разные машины, привезли в какое-то здание с железными воротами и спросили, знаю ли я, что такое контрразведка, — вспоминает Алла. — При допросе выяснилось, что меня взяли в заложники для обмена на беларуса, который находился в Латвии. Мне прямо говорили: “Доносите до своих, что беларусам нужен их человек”. Они хотели, чтобы мои родственники связались со спецслужбами Латвии для организации обмена. Мою подругу, гражданку России, отпустили на третий день, а я осталась как гражданка Латвии».
По версии следствия, Алла приехала с целью шпионажа и вербовки беларусских военнослужащих, однако сама она утверждает, что общалась лишь с работниками аптек и магазинов. Следствие пыталось найти зацепки в ее соцсетях, и около 20 допросов провели только по перепискам Аллы.
Следствие длилось ровно 18 месяцев — максимально возможный срок по закону. Алле ставили ультиматум: если она признает вину (тем самым подтвердив участие в шпионаже под видом операции), ее посадят на 3 года, если нет — на 7 лет. Она отказалась признавать вину.
«У них прямо в кабинете висел плакат на стене: “Если вы еще на свободе, это не ваша заслуга, а наша недоработка», — говорит она.
Алла рассказала об использовании «мягкой комнаты» — помещении без окон и с мягкими стенами, куда заключенных помещали за малейшие «нарушения». Камеры же были оборудованы ведрами вместо туалетов, а дежурный контролер постоянно наблюдал за заключенными через глазки в дверях.
«Персонал ведет себя по-хамски, двадцатилетние мальчики обращались ко мне «Эй, ты, подошла». За любое «нарушение» (не так посмотрела, не вовремя встала за линию, за которой нужно было строиться каждый раз, когда кто-то заходил в камеру) могли спустить в «мягкую комнату» в подвале.
Это помещение без окон, с мягкими стенами и полом, обитыми ковролином, запахом сырости и полумраком. После трех-четырех дней там обычная камера кажется раем. Меня спускали туда около пяти раз за «неправильные» взгляды или разговоры во время проверок. Кроме того, камеры там идут по кругу, по которому все время гуляет контролер и заглядывает в каждую камеру. То есть, у тебя в глазке в камере постоянно торчит чей-то глаз», — вспоминает она.
Письма в Европу она вначале не могла отправлять, поскольку не было нужных конвертов, а встреча с консулом произошла после хитрости, когда Алла заявила о необходимости оформить доверенность для оплаты квартиры и адвоката. Общение с младшим сыном разрешалось только через передачи, свидания состоялись уже в колонии.
Суд был закрытым, на него не пустили даже консула Латвии. После вынесения приговора — 7 лет заключения — Аллу отправили в гомельскую женскую колонию № 4. Она рассказывает, что политзаключенных там называли «десятой” категорией». Им создавали сложные условия: люди спали на верхних ярусах, выполняли физические задачи за ограниченное время и подвергались придиркам администрации. Алла выработала для себя правила выживания — избегать конфликтов, ограничивать контакты и не привлекать к себе внимания.
«Когда политические хотели посмотреть новости, другие осужденные кричали: «О, десятая категория пульт захватила! Раз власть не удалось захватить, так хоть пульт захватили?”. Обычные заключенные были уверены, что я приехала из Латвии свергать власть. Я пыталась объяснить, говорила, что сижу здесь ни за что, а они отвечали: “Ну, конечно, конечно, ни за что. Вы все десятая категория сидите ни за что. Просто все хотели свергнуть власть», — рассказывает Алла.
Алла отмечает, что для тех, кто вину не признал, создаются еще худшие условия. Через полгода в колонии Алла написала заявление, что признает вину, потому что не хотела этого прессинга.
В колонии Алла не работала, потому что по беларусскому законодательству в тот момент она уже достигла пенсионного возраста. Сначала это казалось для нее мучительным, потому что за работой время проходит быстрее. Но потом она изменила свое мнение.
«Я увидела, как девочки по 25 минут идут на промзону колоннами, как зомби, — вспоминает женщина. — С опущенными головами все ползут строем на эту фабрику при любой погоде. Потом проходят досмотр контролеров — без него они не попадут на территорию фабрики.
Все происходит очень медленно, если очень жарко, кто-то даже мог упасть в обморок в строю. Поэтому мне повезло, что я не работала, а только дежурила в отряде по графику. Поэтому к колонии нельзя адаптироваться. Можно только говорить к концу дня: “Слава богу, еще один день прошел” — и ждать новостей, вдруг ты попадешь в этот счастливый список на освобождение».
Освобождение произошло внезапно: она не писала прошений о помиловании и не получала предупреждений. Ночью Аллу разбудили и приказали собрать вещи. Во время поездки в микроавтобусе в маске она не знала, куда ее везут, и опасалась за жизнь.
После машина свернула с шоссе на глухую проселочную дорогу, микроавтобус приехал в место, где находились еще несколько людей.
«Там я увидела некоторых политзаключенных, — вспоминает Алла. — Это был правозащитник Алесь Беляцкий, японец — преподаватель, которого обвинили в шпионаже за фотографирование деревень во время этнографических экспедиций, гражданин Польши…»
Позже выяснилось, что ее освобождение было частью обмена политзаключенных, однако латвийская сторона отказалась выдавать человека, на которого Беларусь хотела обменять Аллу.
После возвращения в Латвию женщина столкнулась с финансовыми проблемами: за время заключения накопились долги по квартире, так как ее дети не справлялись с платежами, а отсутствие официального подтверждения политических репрессий усложняло взаимодействие с социальными службами. Чтобы погасить долги, она просит помощи.
«Я очень переживаю за девочек, которые остались там, — говорит Алла. — «Десятая категория» — это интеллигентные, образованные люди, гордость колонии. Там сидят за комментарии, за перечисление 10 рублей в фонды помощи, за проявленную эмпатию. Это страшный абсурд, в который трудно поверить, пока сам через это не пройдешь».
