Фота: Вікторыя Вельская.
Reform.news завяршае спецпраект «Плэйліст экстрэміста: права на гучанне ў Беларусі» гісторыяй культуролага, кінааналітыка і журналіста Максіма Жбанкова.
Нонканфарміст са стажам спадар Максім знаходзіцца ў контрах з рэжымам ужо не адно дзесяцігоддзе. І прызнанне яго відэапраекта «ШокінгКульт», як і асабістых сацсетак, «экстрэмісцкімі матэрыяламі» ў 2025 годзе для нашага візаві абсалютна нічога не змяняе. «Беларускую незалежную культуру нельга адмяніць, — лічыць культурны аналітык і дадае: — Роўна як беларускую незалежную культуру немагчыма ўзначаліць».
У нашай вялікай размове, якая падагульняе праект, мы паразважалі з аўтарам пра практыкі падпарадкавання і супраціву, рок-н-рол як ратаванне, «чорныя спісы», пенсію «работніка андэрграунду», 2020 год і культурных мутантаў. Як кажа наш візаві, «Enjoy!».
— Максим, как для нонконформиста со стажем, когда состоялось ваше первое столкновение с системой? Так называемые в будущем «экстремистские практики»?
— Оно возникло где-то на уровне школьного детства, это был конец 1960-х-начало 1970-х.
Я учился в 42-й школе в самом центре Минска — аккурат рядом с Центральным книжным, а через дорогу был клуб КГБ. Наш выпускной вечер, к слову, проходил именно там — мы вальсировали на площадке спецслужб.
Нас в малолетстве часто снимали с уроков, когда возникала необходимость в массовке на очередном политическом событии. Использовали как маленьких физкультурников: мы бегали, махали флажками, складывали свои мелкие тела в гимнастические фигуры. И я тоже попадал на эти акции: они всегда основательно готовились. Детей вывозили на какой-нибудь полигон, например, парк Горького, и меня тогда поразило, что процессом руководили надсмотрщики, контролеры. Пока дети махали руками и ногами, между ними ходили ребята старшего возраста с прутиками. Подстегивали, рулили процессом. Это была настоящая школа дрессировки малолеток.
И когда ты, мелкий шпаненок, попадал в эту ситуацию принудительной формовки — когда хочется кувыркаться и прыгать на траве, а ты должен стоять столбиком, вовремя помахать флажком и правильно повернуть на втором шаге, чтобы сложилась фигура, — это практика с самого начала выглядела дико и просто страшно.
— И как это интуитивное переживание превратилось в осознанный протест?
— Через единственно возможную тогда форму — культурное диссидентство. Длинные волосы — это был выбор, джинсы — выбор, как и сознательным выбором были рок-н-ролльные пластинки. Потому что одним из самых жутких впечатлений отрочества для меня было государственное радиовещание в коммунистические праздники. Помню, мы как-то ехали с родителями в такси, а из приемника неслась чушь: «И Ленин такой молодой!», «Главное, ребята, сердцем не стареть!», «ЛЭП-500 — не простая линия!». Абсолютно пустой шумовой напор. Музыкальный шлак пролетал сквозь тебя, не задерживаясь в сознании.
А потом ты приходишь домой, ставишь Led Zeppelin — и это окно в совершенно другую реальность. Дома крутится красивый психоделический космос, а на улице идет военный парад. И эти два мира существуют рядом, абсолютно не стыкуясь. То есть опыт культурного сопротивления у меня очень давний.
Коммунизм в конце 1960-х был уже серьезно болен, но выглядел еще достаточно убедительно и сильно. И возникала неизбывная раздвоенность: ты существуешь в мире сумасшедшей, мятежной музыки, но вынужден выполнять комсомольские ритуалы, просиживать кучу времени на бессмысленных собраниях, проводить какие-то торжественные читки партийных мемуаров, а в студенческие времена — сдавать экзамены по материалам какой-нибудь XIX партконференции. Да ладно! О чем вообще тут речь?
Из тебя готовили не просто лояльного гражданина, а дрессированную зверушку, которая должна по сигналу повторять правильные идеологические формы. Жить по ним было невозможно — они не имели с жизнью ничего общего. Но ты привыкал жить конспиративно, двигаться «ниже радаров». Твой закрытый внутренний мир тогда казался не имеющим шансов стать мейнстримом или просто легализоваться.
— Но в 1990-е этот потаенный мир получил возможность выйти наружу.
— В том-то и дело! 1990-е показали реальное поле возможностей. Произошла легализация нонконформизма, активизировались «неформальные объединения молодежи», разрешенными стали разные формы культурных отклонений — стиля, поведения, словаря, моды и так далее.
Эти низовые вещи были очень важными, поскольку создавали пространство свободы. Эстетическая независимость стала рифмоваться с политической активностью. Не случайно лидерами беларуской культурной альтернативы 1990-х стали политически ангажированные музыканты — как N.R.M., которые существовали в режиме как бы «альтернативного Министерства культуры». Супольныя проекты вроде «Народнага альбома» были настоящими генераторами новых смыслов — негосударственными и независимыми.
При этом лично у меня никогда не было задачи сознательно сражаться с системой. Я не был сознательным политическим оппозиционером. Для меня скорее было важным осознание своего частного несовпадения с системой агрессивного администрирования и программирования сознания — сначала коммунистической, а затем квазисоветской беларуской. С течением времени это начинало осозноваться особенно остро: стало понятно, что я другой породы.
Так жили многие. Строили себя из доступных ресурсов. Для меня были одинаково важны N.R.M., Led Zeppelin, Борис Пастернак а позже — Виктор Пелевин или, скажем, Артемий Троицкий. Это был опыт культурной самоорганизации. Ты читал самиздат, встречался с друзьями на квартирниках, смотрел на закрытых частных просмотрах «Последнее танго в Париже» или «Ночного портье». Ты выбирал неочевидное — пространство странной культуры, которая объективно была антисоветской и антикоммунистической, потому что она обучала свободе. Но сама по себе она не была для нас политическим выбором. Мы не строили политических движений, не писали манифестов, не создавали арт-школ. Это был опыт такого тихого конструирования собственной личности. Практики автономного культурного плавания и личного культурного дизайна.
— Вы попадали в “черные” списки?
— Было дело. Причем прелесть “черных” списков была в том, что достоверных сведений об их существовании никогда не было. Только косвенные сигналы. К примеру, в 1996 году я пошел работать в Фонд Сороса, который в 1997-м власти закрыли как “враждебный”. Это было “черной меткой”. Я приходил в госструктуры — и меня не брали. У меня было хорошее образование, отличный диплом, но три года я жил в аутсайде на случайных подработках. Для того времени это было почти персональной катастрофой.
Напрямую никто ничего не говорил. Только скосив глаза в сторону, шептали: «Ну вы же понимаете, где вы работали… Вы же понимаете, с чем это связано». Это «вы же понимаете» срабатывало как сигнал отчуждения. Я не видел своего имени, написанного большими буквами в списках изгоев, но возможности легального трудоустройства мне аккуратно обрубали. Жить с этим было так же естественно, как слышать фоновый звук прослушки в твоем телефоне.
А потом пошли совсем другие сюжеты. В конце 1990-х — начале 2000-х я начал активно работать в негосударственной прессе. Все началось с киноклубной деятельности. В середине 1990-х мы в минском Дворце культуры профсоюзов затеяли показы европейского кино, и кому-то надо было писать анонсы. Оказалось, что я в бригаде самый пишущий. В итоге это вылилось в сотрудничество практически со всеми лучшими негосударственными медиа: от золотого периода «Знамени юности», где будущий глава «Совбелки» Павел Якубович тогда писал огневые спортивные репортажи, до раннего «Белсата». Так прорастал мой «экстремизм».
— Когда государственная машина отреагировала на вас, ваше письмо публично? Было такое?
— Был совершенно прелестный разворот по следам нашумевшего визита наших элитных рокеров к тогдашнему заместителю главы Администрации президента по идеологии Пролесковскому (визит состоялся в 2007 году — Reform.news). Тогда Лявон Вольский, Пит Павлов, Игорь Варашкевич и Александр Куллинкович пошли уговаривать власть разрешить им легально выступать — взамен на отказ от публичных альянсов с оппозицией. Я до сих пор считаю, что это была операция КГБ — попытка мягкой вербовки протестных ресурсов, укрощение нежелательной электрической энергетики.
Я написал об этом колонку для БелаПАН. Лаконичный текст на 5–7 тысяч знаков. И вдруг «Советская Белоруссия» выкатывает в ответ монументальный анонимный первополосник! Вся первая полоса главной госгазеты страны была заполнена критикой моей скромной колонки. Все знали, что этот аноним — главред Якубович.
Несоразмерность масштабов моей реплики и тогдашней волны хейта была поразительной. Я до сих пор помню пассаж оттуда, нечто вроде: «Если бы был один Жбанков… Но на самом деле есть десятки и сотни жбанковых обоего пола, которые занимаются вражеской работой!». Это было странно и здорово одновременно: со мной воюют всерьез — значит, все делаю правильно! Наконец-то я почувствовал свой социальный вес. Причем никаких внятных контраргументов у них не было — они не умели спорить по делу, могли только злиться, мелко иронизировать и жонглировать вырванными из контекста фразами.
И это уже диагноз: знатный пропагандист Андрей Муковозчик, сочиняя адресные колонки про меня уже после 2020-го, пользовался теми же приемами. К примеру, я иронично называл себя «инвалидом рок-н-ролла», а он радостно резонировал: мол, он же сам пишет, что больной и урод! Это было водевильно, поверхностно и смешно. То, что мои простые мысли встречали такую массированную и при этом беспомощную истерическую реакцию, я читаю как показатель жуткой растерянности и слабости государственного пропагандистского аппарата.
— То есть прямых запретов не было, но вам просто закрывали двери?
— Это была блокировка возможностей. Разумеется, после этого я даже не пытался обращаться в государственные медиа: во-первых, противно, а во-вторых, стало очевидно, что у нас нет ничего общего.
За время работы в негосударственных структурах я полюбил свою свободу и независимость. Научился не подчиняться дурным общественным ритуалам, которые воспроизводились в госструктурах — а я ведь в начале своей карьеры больше 10 лет преподавал в БГУ.
— Когда вы ушли из университета и почему?
— Я ушел в 1996 году с должности кафедры философии БГУ в вышеупомянутый Фонд Сороса. Причем, когда увольнялся, у меня был анекдотичный разговор с заведующим кафедрой. Он мне говорил: «Ну вот вы уходите… Хорошо, мы и сами хотели вас уволить. Но студенты вас любят! Но мы бы вас все равно уволили… Хотя студенты вас любят». И так по кругу.
В то время перестройка открыла дорогу неформату, но администраторы от образования абсолютно не знали, что с этим неформатом делать. Используя образ из книжки Стругацких, я оказался жуком в муравейнике госсистемы — странным существом, цитирующим на лекциях Лимонова и слушающим «Аквариум». Самым простым решением было убрать этот элемент из картинки.
И я почти благодарен за это. Поскольку где-то в 40 с небольшим впервые ощутил себя полноценным отдельным человеком. Который сам строит свою жизнь, берет на себя ответственность и не обязан слушать никого в этом мире, кроме своей правды и своего внутреннего голоса.
В итоге я естественным образом попал в сферу неофициальной культуры, у меня появились беларусскоязычные друзья, я сам начал активно говорить по-беларусски. Я стал гражданином альтернативы, жильцом андеграунда — и мне это безумно нравилось тогда. И нравится до сих пор.
— Максим, такой необычный вопрос: у вас ведь есть трудовая книжка? Вопрос к вам как жителю андеграунда.
— Конечно, есть. Но она перестала для меня что-либо значить ровно тогда, когда я перестал рассматривать жизнь как движение по советской карьерной лестнице.
Для преподавателя вуза была там понятная линейная программа: скажем условно — в 23 года защищаешь кандидатскую, в 35 — докторскую, потом ты доцент-профессор-академик, у тебя квартира, машина, дача, если повезет — путевка в Болгарию. А в конце становишься «пенсионером союзного значения».
На рубеже 1980–1990-х эти лифты успеха полностью обесценились. Будучи лояльным доцентом философии, ты банально не мог заработать себе на новую куртку. И когда я приходил на книжный рынок, то видел, как доценты кафедры истории КПСС торгуют коммерческими книжками из больших клетчатых сумок. Было ясно: система уже не способна вознаградить за лояльность к себе. Главное происходит за ее пределами.
Про трудовые книжки тогда никто не думал. Но несколько лет назад я с удивлением осознал, что уже пенсионер и пора оформлять государственную пенсию. Пришлось ходить по архивам, собирать какие-то справки из 1990-х и 2000-х… В итоге получилось очень смешно: мне насчитали около 500 рублей пенсии. И статус «ветерана труда».
— 500 рублей — это, конечно, смешно…
— Вот именно! Эти цифры показали, что все социальные гарантии государства — это глупо, смешно и нелепо. На такую пенсию жить стыдно. А заработать с моей репутацией в Беларуси в публичном секторе оказалось сложным. Пенсия не мешает мне жить, но и помогает очень слабо. То есть я на нее абсолютно не рассчитываю.
Вообще на государство я перестал рассчитывать еще в начале 1990-х — когда начали осыпаться идеологические конструкты, а власть в разговоре с электоратом стала применять саперные лопатки и танки, как это было в Тбилиси и Вильнюсе.
— Если вспомнить 2000-е и 2010-е: закручивание гаек, потом оттепель, снова закручивание… Были ли у вас иллюзии, что система вот-вот рухнет или трансформируется?
— Никаких надежд не было абсолютно. Достаточно было включить телевизионные новости, посмотреть на свиные рыла начальства, рассуждающего бог знает о чем, чтобы понять: всё это безнадежно, необратимо и фантомно.
Мне периодически звонили журналисты за комментариями: «Вот назначили Павла Латушко министром культуры. Что изменится?» Я отвечал: «Почему вы решили, что что-то должно измениться?» Что может решать функционер — винтик системы, которую не он запустил, которой не он управляет и куда он пришел просто как наемный работник?
Мне это было неинтересно и скучно. Зато после 40 лет я наконец начал жить как человек: красиво, ярко, самоотверженно, бестолково. Иногда пьяно, иногда тревожно. В альтернативной реальности всё было почти нормально. Пока власть не стала убивать художников и сажать за барабанный бой. Весь нынешний культурактивизм вышел из прежнего андеграунда — странных спонтанных движений неочевидного предназначения.
— Максим, но ведь за эти “спонтанные движения”, за свободу приходится платить. Какова цена андеграунда?
— Вы правы, у всего есть цена. Но конформизм и лояльность тоже имеют свою цену! Вопрос лишь в калькуляции затрат: за что ты готов платить? И что для тебя является определяющим?
Уход от государства лишает тебя линейного движения судьбы. Но взамен на каждом этапе получаешь веер возможностей. Становишься активом широкого профиля.
Я работаю в “Белорусской деловой газете”, ее закрывают.
Иду в “Салідарнасць”, ее блокируют.
Ок, я умею организовывать кинопоказы. Но с нами не хотят или устали работать.
Отлично, мы можем варить луковый мармелад (Максим Жбанков вместе с Дарьей Ситниковой в 2010-х были сооснователями крафтовой инициативы “Тры моркаўкі” — Reform.news). Мы продаем перцовые джемы и собираем вокруг себя кучу прекрасного народа.
Дальше нас вычистили из страны, мы выезжаем. Я делаю онлайн проект, финансирование заканчивается.
Ок, пишу аналитику. Скажем, в Reform.news. Но у медиа ограниченные ресурсы. Значит, надо двигать дальше. Сейчас издаем книжный нонфикшн в “Мяне Няма”. Куда потом? Возможно, реанимируем наш минский проект “Бит-кафе”.
Что это все значит? То, что мы все заняты культурным строительством с непредсказуемыми последствиями и коротким сроком действия. Мы обустраиваем нелинейное культурное пространство, занимаемся низовым творчеством — тем, чем не занимается ни одна административная институция от Министерства культуры до Рады культуры. У служащего нет вариантов, только движение по заранее утвержденной кальке. А вот жизнь без парашюта и страховки, с одной стороны, тревожна, а с другой — офигеть как красива! В этой непредсказуемости есть поразительная энергетика.
— И опыт эмиграции стал продолжением этой нелинейности?
— Опыт эмиграции — это лишь рокировка, смена локации. Только игр, из которых ты выбираешь, стало еще больше.
Допустим, всё было бы «нормально», и я получал бы сейчас не 500 рублей пенсии, а, условно, 800. Стал бы от этого лучше или ярче? Нет! Скорее всего, до своих нынешних 68 лет я бы просто не дотянул — сдох бы от скуки и монотонности.
А тут… Сумасшедшая жизнь постоянно требует апгрейда: у тебя нет времени болеть, жалеть себя, впадать в прострацию и дегустировать отчаяние. Чтобы успеть, надо бежать. Наша альтернатива научила стилистической гибридности, социальной мобильности и культурной открытости.
Сейчас мы все в каком-то смысле «культурные мутанты», люди челленджа. Мы не жертвы, мы активные субъекты, которые генерируют смыслы, рискуют и пробуют быть другими. Как у Льюиса Кэрролла в «Алисе»: «Чтобы оставаться на месте, нужно бежать со всех ног».
И что самое интересное — в эмиграцию вылетел полный ассортимент. Вся эта пестрая банда: культурные герои, авантюристы, саморекламщики, культур-бюрократы, ловкачи и энтузиасты. Мы получили белкульт на выезде — такой же мозаичный, сложный, нелинейный и парадоксальный, каким он был внутри страны. И жить в нем невероятно интересно.
— Давайте отмотаем к 2020 году. Как вы воспринимали то, что происходило на улицах?
— Для людей моего круга — которые жили вопреки системе не один десяток лет, — всё происходящее тогда на уровне публичной активности выглядело, простите, плохо срежиссированным перформансом.
Все эти марши, белые ленточки, сама риторика и даже подбор кандидатов в президенты: Тихановский, Бабарико… Они нас будут учить сопротивлению?
Женское трио — классический герл-бэнд: блондинка, брюнетка, шатенка. Когда всё это превратилось в пластический театр и стадионный “чёс”, для меня стало очевидно: тут нет ничего общего с реальным политическим противостоянием и борьбой за власть.
Был опасный противник — жесткая, сволочная система авторитаризма с опытом политических убийств за плечами. Это не шутка! Это зубастая машина, которая не знает жалости и её не остановишь белыми цветочками, женскими маршами и культурными акциями. 2020 год для меня был дизайнерским проектом, его делали рекламщики и дизайнеры. Но шоу не победит ОМОН. Мирный марш не способен справиться с ситуацией, когда в тебя стреляют.
У меня с этим “маршем дизайнеров” сложились чисто концептуальные разногласия (как у Андрея Синявского с советской властью были эстетические). Политическое противостояние реализовывалось как рекламная сказка. Если бы я не знал, как формулируются медийные мифы, я бы, может, и повелся. Но для меня это было плохо организованной постановкой.
— Но люди ведь массово выходили. И вы тоже выходили.
— Люди ходили на эти марши для самих себя — чтобы объяснить или пережить определенный опыт. В 2020 году масса людей совершенно другого бэкграунда — в первую очередь молодые люди из креативного класса, которые могли жить на Бали, проводить ретриты в Индии, ездить в Штаты и Париж, — неожиданно попали в замес этого ивента.
Сработал эффект эмоционального резонанса, когда они с удивлением открыли для себя: «А у нас, оказывается, диктатура! Боже мой, а у нас есть ОМОН, и он нас бьет! А наши голоса никто не считает!». Это инфантильное открытие вещей, которые существовали постоянно, но прежде были просто за гранью их оптики, выглядело мило, наивно и не имело шансов. Это был детский парад перед танковой колонной.
— Почему вы в итоге решили уехать из Беларуси?
— Мы уехали в 2021 году. И для меня это было скорее техническим решением.
Весной 2021 года мы начали делать сетевой подкаст «ШокингКульт». Спустя несколько месяцев начались обыски и задержания журналистов. Значительная часть наших друзей, коллег и партнеров оказалась за решеткой или выехала. Продолжать работу на минских площадках стало элементарно опасно.
Но решающим фактором отъезда стало не понятное желание избавиться от перманентного стресса, а поиск режима для профессиональной реализации.
У Юлии Тимофеевой есть фраза: «Часам я нават адчуваю сорам, што ніколі не была ў аўтазаку». Это перекликается с тем, как в Польше во времена «Солидарности» интеллектуалам было стыдно не отсидеть при военном положении. Но я считаю, что выехал работать и эту миссию выполнил.
Я не считаю себя жертвой режима или активно пострадавшим — есть люди, пережившие гораздо более драматичные обстоятельства. Ситуация меня ласково выпустила. Когда в минском аэропорту мне вернули паспорт на контроле и я понял, что реально выезжаю, словил себя на странном чувстве разочарования и обиды: «Слушайте, я столько времени работал на репутацию, а вы меня так легко отпускаете?». Было даже как-то неловко.
— Максим, в эмиграции вы работали над проектом «ШокингКульт», соцсети которого в 2025 году признали экстремистскими. Ваш личный аккаунт внесли в список экстремистских материалов, а также вас добавили в базу розыска Российской Федерации. Что произошло, на ваш взгляд? Почему так поздно, можно сказать?
— Просто в каком-то списочке дошла очередь до моей строчки, вот и всё. Для меня это чисто техническое, бессмысленное решение. Крутятся колесики у этой машинки, которая давно не способна воспроизвести ничего осмысленного. Она умеет ставить только «крестики» и «нолики». Вот я стал очередным «крестиком». Что из этого следует? Ничего, кроме того, что машинка продолжает бездумно работать.
— Вы потеряли из-за этого часть аудитории?
— Кто-то ушел, кто-то остался. Но, знаете, статистика в моем случае была важна разве что для отчетов по поддержке. Для меня главное — доверять публике, быть с ней честным и позволять ей самой решать, оставаться со мной или нет.
— Вам не кажется, что режим через “экстремистский” список сужает площадку независимой культуры? Вначале отсекается страна, потом читатели, а постепенно те, кто выехал из страны по политическим мотивам, оказываются в некотором гетто?
— Я об этом не думаю. Есть вещи, которые нужно принимать как факт. Мы не можем преодолеть эту дистанцию радикальными преобразованиями, которых в ближайшее время, скорее всего, не увидим.
Но можно работать в режиме поиска более точного языка, отказа от лобового политического высказывания, поиска новых форматов. Можно делать политическую аналитику, исследовательские тексты, стихи или снимать независимое кино. Можно ли отменить независимую культуру? Нет.
Можно ли ее остановить или возглавить? Тоже нет.
Никакого железного занавеса, на мой взгляд, не существует. Тот в Беларуси, кто хочет получить информацию, ее получит — через VPN, цифровые архивы или альтернативные программы. Любые попытки создания блокады смыслов обречены на провал. Наша задача — не плакать по тому, с чем мы простились, а быть эффективными, профессиональными, эмоционально честными и продолжать персональный культурный дизайн. Мы сами себя отстраивали как персонажей. Как культурных активистов. Как определенную машину смыслов. Все это остается актуальным и важным.
— У вас недавно вышла новая книга «ШокингКульт. Книга перемен», где вы продолжаете анализ беларусской независимой культурной сцены. Ваша работа основана на одноименном YouTube-подкасте, и это новый формат и важный архив того, что с нами происходило за последние пять лет. И есть вопрос, учитывая специфику: как книгу теперь доставить читателю в Беларусь?
— Методы доставки и упаковки — это забота издателей и дизайнеров. Моя задача как автора — быть честным и не врать.
Я не склонен преувеличивать свое историческое значение. Моя книга — это не универсальный справочник по жизни в новые времена и не спасительное средство. Это приватное упражнение по адаптации в аномальной культурной ситуации, мой личный выбор.
Что касается доставки… Мой приятель из Беларуси, будучи проездом в Вильнюсе, купил мою книгу, оставил её там другу. А в следующий приезд прочтет и передаст дальше. Также напомню, что практически все тексты существуют в виде сетевого подкаста, доступного онлайн.
— В новой книге, анализируя период 2020–2025 годов, вы отмечаете ключевые маркеры и абсурд эпохи. При этом фиксируете важную точку: мы все-таки прошли этот этап и входим в новое культурное пространство. В чем его суть?
— Мы прошли очень важный рубеж. Стадия первоначальной нервной, креативной паузы, которая затем сменилась хаотичным, сбивчивым, истеричным и больным лепетом разорванного культурного поля после вынужденной аварийной эмиграции, прошла. Наконец-то начинается принципиально другая стадия — более осознанного, осмысленного и внятного авторского высказывания.
Все эти пять лет после событий 2020 года я ждал появления культуры нового качества. Глубинная социальная катастрофа и жесткая ломка прежнего порядка должны были породить искусство, авторов и месседжи принципиально нового уровня. И сейчас это, наконец, начинает происходить на наших глазах: формируется новое поколение культурных райтеров и возникают артефакты совершенно иной степени сложности.
Я говорю, к примеру, о последнем альбоме Светы Бень и Жени Кучмейно “Карова белая”, о фильме Юрия Семашко “Лебединая песня Федора Озерова”, о новых именах вокруг проекта Litradio. Это все очень интересные штуки.
Могу даже сделать оперативный прогноз: через год-два нас настигнет волна манифестов нового поколения. Молодые ребята, которым сейчас 15–25 лет, начнут формулировать программные заявления, создавать свои “суполки” и с нуля объяснять реальность.
— И в этом процессе качественного сдвига, как я понимаю, «экстремизм» вообще ни при чем?
Сам термин «экстремизм» системой абсолютно обесценен.
Подмена понятий дошла до того, что экстремистом оказывается любой активный креативщик — при желании так можно, скажем, и Сергея Пукста зачислить в экстремисты. Да и любого уличного музыканта, играющего мимо нот.
Ситуация прессинга и запретов приводит только к тому, что формируется новый андеграунд. В Беларуси он сейчас реально действует как возвращение к конспиративным формам потаенной культуры. Она никуда не исчезнет, создаст новую эстетику и новые диалекты культурной работы. Система с этим ничего сделать не может.
Мы движемся вопреки — как инерции режима в Беларуси, так и инерции культурного порядка стран, куда мы выехали. Это вынуждает нас не просто быть беларуской «бурбалкой», а становиться партнерами сопредельных культурных полей.
Сейчас у нас нет «своей» государственной системы, нет системы образования, которая бы строила национальные кадры. Беларуская культура существует за рамками привычных полей смыслов: мы пытаемся быть беларусами на чужих площадках и на чужих условиях. И это создает новое качество.
Новую культуру нам не принесет ни Светлана Тихановская, ни Рада культуры, ни Евросоюз, ни американский музей МоМА. Все это сработает только как добавления к тому, что мы сделаем сами. Это челлендж без гарантий успеха. В новой культуре главное — не ждать спасителей, а создавать смыслы самим. Даже если на каком-то этапе очередным героем станет какой-нибудь клоун.
С этим тоже придется жить и это будет наш результат.
***
Пасля такога шматслойнага і вострага інтэрв’ю спадара Максіма здаецца, што любы каментар можа толькі сапсаваць уражанне. Асабліва юрыдычны. Але ўсё ж рызыкну. Каб паглядзець на некаторыя закранутыя ў размове пытанні з прававога боку.
Пачнем з парадоксу: Максім гаворыць пра тое, што незалежную культуру немагчыма забараніць, а ціск і рэпрэсіі спрыяюць з’яўленню новага андэрграунду, новых формаў творчасці і спосабаў камунікацыі. Сапраўды, для творчага чалавека перашкода нярэдка становіцца выклікам, які прымушае шукаць новыя формы і рашэнні. Нельга выступаць на афіцыйнай сцэне — узнікаюць незалежныя пляцоўкі. Закрываецца медыя — з’яўляюцца іншыя фарматы. Няма магчымасці працаваць у Беларусі — культурныя праекты працягваюць жыццё за мяжой. У гэтым ёсць вялікая сіла беларускай незалежнай культуры. І гісторыі герояў нашага праекта неаднойчы гэта пацвярджалі. Але праваабаронцы глядзяць на гэтую сітуацыю з іншага боку. Можна захапляцца тым, як творцы пераадольваюць забароны, але нельга забывацца, што саміх незаконных забарон не павінна існаваць. Бо ў вымушанага андэрграунду ёсць і іншы бок. Гэта страчаныя прафесійныя магчымасці, разарваныя сувязі з аўдыторыяй, самацэнзура, неабходнасць хаваць сваю дзейнасць або пакідаць краіну. За кожным новым спосабам абысці забарону стаяць дадатковыя намаганні, час і рэсурсы, якія маглі б ісці непасрэдна на творчасць. Больш за тое, не кожны мае магчымасць пераехаць за мяжу, знайсці новую аўдыторыю ці працягнуць працу ў падполлі. І нават калі забаронены твор застаецца даступным праз інтэрнэт, гэта не азначае, што парушэнне права на доступ да культуры знікае.
Гісторыя Максіма Жбанкова дазваляе паглядзець на пераслед беларускай культуры яшчэ з аднаго боку. У папярэдніх інтэрв’ю мы гаварылі пра выдаўцоў, актораў, рэжысёраў і музыкаў — людзей, якія ствараюць культурныя творы. Але не менш важныя і тыя, хто дапамагае нам гэтыя творы разумець, асэнсоўваць і абмяркоўваць. Без незалежных крытыкаў, культуролагаў і даследчыкаў грамадства паступова губляе магчымасць самастойна ацэньваць тое, што
адбываецца ў культуры і вакол яе.
Да падыходаў 90-х гадоў з непублічнымі «чорнымі спісамі» і фактычнымі абмежаваннямі прафесійных магчымасцей праз тры дзесяцігоддзі дадаліся новыя інструменты ціску – канвеер надання публічных «экстрэмісцкіх» статусаў і знешне легальныя механізмы ціску на працаўнікоў — іншадумцаў. Так званая сістэма “rule by law”, калі з дапамогай закона дзяржава “легалізуе” супрацьпраўныя сродкі.
Размова нагадвае пра адно з фундаментальных правоў чалавека — права мець уласныя погляды і перакананні, нават калі яны не падабаюцца дзяржаве ці большасці грамадства.
Міжнароднае права адрознівае дзве рэчы: права мець сваё меркаванне і права выказваць яго публічна. Першае нельга абмяжоўваць ні пры якіх абставінах. Нікога нельга караць толькі за тое, што ён думае інакш. Другое — свабода выказвання — у асобных выпадках можа абмяжоўвацца, але толькі пры наяўнасці законных падстаў, калі абмежаванне сапраўды неабходнае і суразмернае канкрэтнай пагрозе. Простая нязгода з уладамі такой падставай не зяўляецца.
Гэты прынцып замацаваны ў артыкуле 19 Міжнароднага пакта аб грамадзянскіх і палітычных правах і падрабязна растлумачаны Камітэтам ААН па правах чалавека. Нават артыкул 33 Канстытуцыі Беларусі гарантуе свабоду поглядаў і перакананняў і наўпрост забараняе цэнзуру.
Нават у гэтай размове Максім крытыкуе не толькі беларускую дзяржаўную сістэму, але і некаторыя падыходы дэмакратычнай супольнасці, у тым ліку да падзей 2020 года. З ягонымі ацэнкамі можна не пагаджацца, яны могуць выклікаць дыскусіі. Але менавіта ў гэтым і заключаецца сэнс свабоды думкі і выказвання. Чалавек не абавязаны падтрымліваць ні дзяржаўную ідэалогію, ні погляды большасці свайго асяроддзя. Крытыкаваць, сумнявацца і прапаноўваць уласнае бачанне — права, а не падстава для пераследу. На жаль, у сучаснай Беларусі абмежаванні закранаюць не толькі публічныя выказванні, але і саму магчымасць свабодна даследаваць і абмяркоўваць культуру.
Праваабаронцы паведамляюць пра практыку выкарыстання непублічных спісаў аўтараў, якіх забаронена цытаваць і даследаваць у акадэмічным асяроддзі, фіксуюць выдаленне з інтэрнэту навуковых артыкулаў «нелаяльных» аўтараў, а таксама публікацый, дзе толькі згадваюцца іх імёны. Фактычна дзяржава спрабуе вызначаць, каго можна лічыць аўтарытэтным даследчыкам, чые працы можна цытаваць і якія ідэі вартыя абмеркавання. У такіх умовах навуковец
вымушаны думаць не толькі пра якасць свайго даследавання, але і пра палітычную «бяспечнасць» крыніц. А гэта непасрэдна закранае свабоду навуковай творчасці і выкладання, гарантаваную артыкулам 51 Канстытуцыі Беларусі і артыкулам 15 Міжнароднага пакта аб эканамічных, сацыяльных і культурных правах. Бо права на ўдзел у культурным жыцці — гэта не толькі ствараць або чытаць кнігі, слухаць музыку ці глядзець спектаклі. Гэта яшчэ і магчымасць разважаць пра іх, крытыкаваць, прапаноўваць новыя інтэрпрэтацыі, дзяліцца ведамі. Таму, калі з публічнай прасторы выключаюць незалежнага культурнага крытыка, пакутуе не толькі ён сам. Грамадства таксама губляе магчымасць пачуць яшчэ адзін погляд і самастойна вырашыць, пагаджацца з ім ці не.
Маштаб праблемы паказваюць і лічбы: толькі за першае паўгоддзе 2026 года зафіксаваны 224 выпадкі прызнання матэрыялаў культурнай тэматыкі і сацыяльных сетак дзеячаў культуры «экстрэмісцкімі», 102 выпадкі цэнзуры і 59 выпадкаў абвяшчэння дзеячаў культуры ўдзельнікамі «экстрэмісцкіх фарміраванняў». А за кожным такім рашэннем – абмежаванне магчымасці аўтара быць пачутым, а грамадства – свабодна знаёміцца з ягонай творчасцю без рызыкі пераследу.
Мы прызнаём здольнасць творцаў захоўваць свабоду нават у неспрыяльных умовах. Але адначасова лічым, што чалавек не павінен кожны раз праяўляць гераізм, вынаходлівасць ці рызыкаваць свабодай толькі для таго, каб займацца любімай справай.
Напрыканцы нашага праекта варта яшчэ раз падкрэсліць: культурныя правы – гэта не прывілей, які дзяржава можа даваць адным і адбіраць у іншых паводле іх палітычных поглядаў. Гэта правы кожнага чалавека: ствараць, даследаваць, выступаць, спрачацца, быць пачутым і самому выбіраць, што чытаць, глядзець і слухаць. Яны моцна звязаныя з іншымі правамі і нашым штодзённым жыццём.
Максім Жбанкоў мае рацыю ў тым, што незалежная беларуская культура здольная выжываць нават ва ўмовах жорсткіх забарон. «Плэйліст экстрэміста» паказаў шэсць розных герояў. Усіх іх дзяржава спрабавала «прыбраць з эфіру», а яны працягваюць гучаць. Тая самая «машынка», пра якую гаворыць Жбанкоў, можа і далей ставіць свае «крыжыкі» ды «нулікі», але гэта не робіць забароны абсалютнымі, а парушэнні правоў — дапушчальнымі.
Падпісвайцеся на культурныя навіны Reform.news у Telegram